Кнут Гамсун - Август

— Благодарю от души, только времени у меня нет, — ответил Ездра и начал сгружать мешки.

Он уехал и вскоре вернулся с новым грузом.

— Да ты что, ты же сам разоришься, — сказали они, — у тебя ведь есть жена и дети, верно?

— А теперь делите! — ответил Ездра и поехал в третий раз.

В четвёртую ездку он привёз мешки с картофелем. Делите! Пятая, шестая, седьмая, восьмая, девятая ездка — делите картошку.

Мужик явно рехнулся, просто удивительно, что Осия, его жена, и все их дети не прибежали следом со слезами на глазах, ломая руки по поводу столь прискорбного случая. Но они не прибежали. Совсем напротив, прибежал народ и был в полном восторге от Ездриного безумия, помогал вносить мешки и вываливать их содержимое на кухне. И такие все стали услужливые, провели разделительную полосу между картофелем и зерном и провожали Ездру, когда он поехал за новым грузом, но это они просто хотели собственными глазами убедиться, есть ли там кто-нибудь живой, или Ездра поубивал всё своё семейство. Вернулись довольно пристыженные: и Осия, и дети собственноручно помогали наполнять мешки. Выходит, не один Ездра сошёл с ума, а всё его семейство тоже.

К тому времени, когда начало светать, в кухне лежали две большие кучи еды, а Ездра уехал домой и на этот раз не вернулся.

Теперь предстояло делить еду, пока есть, что делить. Люди приходили с мешками и мисками, а Каролус делил еду на порции и совсем стал важный. Жизнь снова вознесла его, как в те времена, когда он был старостой. Ведь не отвёз же Ездра свои дары в лавку, нет и нет, он знал, куда их надо везти. Каролус весьма гордился возложенной на него задачей, с утра до вечера стоял он на кухне и всё развешивал и развешивал, а Ане Мария сидела и записывала. Залюбоваться можно, какой здесь царил порядок: ни одной картофелиной больше, чем надо, ни одной меньше. Ане Мария была отличной помощницей, она знала весь Поллен и могла регулировать выдачу в зависимости от числа едоков в каждой семье, с ней не имело смысла прибегать к разным хитростям и уловкам и посылать двух просителей из одного дома. Она стояла на страже и всё видела, столом для неё служило дно бочки, иногда её чернильницу опрокидывали, может, и нарочно, может, чтобы уничтожить её расчёты и заставить всё снова переписывать, но Ане Мария и здесь не позволяла себя обмануть. «Э, нет, Кристофер! — говорила она. — Ты приходи завтра, а сейчас пришли кого-нибудь из ребят, чтоб они получили. Так что не горюй!»

Это был великий день. Ездра проявил себя истинным полленцем и благодетелем, право же, появись на небе комета или какое другое небесное тело, оно и то не привлекло бы столько внимания. Люди явно неправильно относились к Ездре, мало того, сколько лет подряд они злословили по его адресу, отторгали от своего общества, обрекли его на одиночество, а вот теперь он пришёл на помощь, когда пробил час великой нужды. Не соберись капеллан Твейто уехать, ему бы следовало произнести проповедь в честь Ездры. Уж проповеди-то такой поступок безусловно стоил.

— Да-да, — согласился Каролус, — случись это в моё время, когда я был старостой, совет управы поблагодарил бы его в протоколе. Уж тут бы я похлопотал.

— Ну-ну, — сказали люди, — вы и опять можете стать старостой. Что вы на это скажете?

— Нет, — сказал Каролус, — уж больно много у меня всяких дел, и банк, и ещё много всякой всячины.

Но сама по себе мысль была очень даже недурна, и Каролус ничего не имел против, чтобы об этом разнеслась молва, такие слова звучали для него как музыка, Каролус весь напыжился от гордости. Да, да, для Каролуса это был тоже великий день, и сложнейшие подсчёты, и опрокинутая чернильница заставляли его время от времени совершать рейсы в лавку и пополнять там запасы письменных принадлежностей. И руководила им не мелочность, нет-нет, Поулине и в прежние времена всегда припасала для него чернила.

— Уж сколько вы чернил изводите, — говорила она.

— Так ведь и пишу я сколько! — отвечал он. — Ко мне приходит весь Поллен с просьбами, с требованиями, и всё это надо записать. Я давно уже так не уставал.

А вот Поулине отнюдь не процветала, и потому не могла пренебречь даже пустячной покупкой, покупателей теперь почти не осталось, и ей следовало радоваться, когда можно было продать чернила такому человеку, как Каролус. Правда, она могла в любую минуту дочиста расторговаться, и этому ничто не помешало бы. Но деньги у людей кончились, а больше продавать в кредит она отказывалась. Поскольку запасы муки иссякли, народ приходил в лавку и хотел получить что-нибудь вместо муки, чтобы было что сунуть в рот: кофе и табак, маргарин и сладости, коринку и сироп, но, когда Поулине выражала желание увидеть наличные, люди выворачивали пустые карманы, и она ничего им не продавала. Ну конечно, это всё товары старшего брата, она же просто хозяйничала в лавке и не давала больше в долг ни единой пачки жевательного табака.