Эптон Синклер - Столица

— Зачем же вы это делаете? — отрывисто спросил Монтэгю.

— Бог его знает зачем,— ответила она.— Я и сама иногда задаю себе этот вопрос. Может быть потому, что мне больше нечего делать. Это напоминает мне историю с моим братом; в Саратоге он проигрывал большие деньги в каком-то «горном доме, и его кто-то спросил: «Дэви, зачем ты ходишь туда, разве ты не знаешь, что там шулера?»— «Конечно знаю,— ответил он,— но, черт побери, это единственное место в городе, где можно играть!»

Да, никто не может противостоять этому напору,— сказала миссис Олдэн, немного подумав.— Это все равно, что пытаться плыть против течения: приходится держаться на поверхности ,и делать то, чего от вас ожидают все — ваши дети и ваши друзья, ваши слуги и ваши поставщики. Весь мир будто сговорился против вас.

— Это ужасно,— сказал молодой человек.

— Да,— ответила она,— и этому нет конца. Вы думаете, вам уже все известно, и вдруг оказывается, что в сущности вы знаете очень мало. Подумайте, какое множество людей бьется из последних сил, чтобы только не отстать от других! Говорят, в Америке семь тысяч миллионеров, а я утверждаю, что в одном Нью-Йорке их по крайней мере тысяч двадцать, и даже если не у всех имеются миллионы, они все тратят столько же, сколько миллионеры, что в конце концов одно и то же.

Вы и сами должны понять, что если человек расходует десять тысяч долларов только на аренду дома, он будет тратить на жизнь не меньше пятидесяти тысяч. А ведь существует еще Пятая авеню, которая тянется на две мили; есть еще Мэдисон авеню и еще кварталы, примыкающие к ней, да еще гостиницы и пансионы, не считая Вэст-Сайда и Риверсайд-Драйв. Вы встречаете толпы этих людей в магазинах, отелях, театрах, и все они хотят быть одетыми лучше, чем вы.

Сегодня я видела женщину, которую никогда прежде не встречала, и слышала, как она сказала, что заплатила две тысячи долларов за один только носовой платок из кружев; и это вполне вероятно, потому что и с меня запросили недавно десять тысяч за кружевную шаль. Теперь никто не удивится, встретив на Пятой авеню женщину, одетую в меха стоимостью в двадцать — тридцать тысяч долларов. Сейчас нередко платят за соболью шубу пятьдесят тысяч, а недавно я слыхала о шубе стоимостью в двести тысяч долларов. Я знаю женщин, имеющих по десять — двенадцать меховых манто: горностай, шиншилла, черно-бурая лиса, каракульча, норка, соболь. Я знаю человека, шофер которого отказался у него работать потому, что он не захотел ему купить меховую шубу за десять тысяч долларов! Было время, когда люди хранили свои меха упакованными, берегли их. А теперь меха носят на улице или на морских курортах; мех прямо на глазах выцветает, фасоны меховых манто часто меняются, и вышедшие из моды заменяют новыми.

Над этим стоит призадуматься. Сегодня вы ужасаетесь этой расточительности, но завтра вас ожидает другой, еще более разительный пример.

Узнав впервые, что можно заплатить двести тысяч долларов за меховое манто, Монтэгю был потрясен; а вскоре после этого в столицу приехала одна знатна: англичанка, обладающая манто в миллион долларов (практичные страховые общества оценили его в пятьсот тысяч). Оно было сделано из нежного оперения гавайских птиц, и его мастерили целых двадцать лет. Перья были уложены таким образом, что каждое из них имело форму полумесяца, и они образовали поистине чудесный узор из красных, золотистых и черных тонов. Ежедневно из разговоров со знакомыми можно было услышать о подобных, уму непостижимых вещах. Маленький старинный персидский коврик, который помещался в кармане пальто, стоил десять тысяч долларов; набор из пяти «художественных вееров», у которых каждая пластинка была разрисовала знаменитым художником, стоил сорок три тысячи долларов; хрустальный кубок — восемьдесят тысяч; роскошное издание произведений Диккенса стоило сто тысяч; рубин величиной в куриное яйцо — триста тысяч.

В некоторых дворцах нью-йоркских миллионеров били фонтаны, которые обходились им по сто долларов в минуту, а в гавани стояли яхты, содержание которых стоило до двадцати тысяч долларов в месяц.

В этот же день Монтэгю познакомился и с другим видом сумасбродного мотовства. На завтраке у миссис Уинни Дюваль он встретил Кэролайн Смит, ту самую, с которой разговаривал в замке Хэвенсов, жену известного дельца с Уолл-стрита, рыхлую тучную даму, склонную к пространным словоизлияниям. Она пригласила Монтэгю к себе на обед, прибавив: — Я вас познакомлю с моими крошками.