Сомерсет Моэм - Миссис Креддок

Сестра священника зарылась лицом в ладони и расплакалась. Берта слушала ее равнодушно: ее переполняли собственные мысли и мало трогали чужие. Мисс Гловер подняла мокрое, в красных пятнах лицо — в этот момент вид у нее был положительно уродливый, но в то же время трогательный.

— Наконец я не смогла дольше выносить этих мук. Я решила, что, может быть, сумею простить себя, если заслужу ваше прощение. О, Берта, пожалуйста, забудьте обо всем, что я говорила, и простите меня. А еще я думала, что Эдвард сегодня будет дома, и мне было так стыдно, так стыдно — я боялась, что провалюсь сквозь землю от стыда. Но ничего, унижение пошло бы мне только на пользу. Господи, как я обрадовалась, когда Джейн сказала, что мистера Крэддока нет! Берта, что мне сделать, чтобы вы меня простили?

В глубине души мисс Гловер мечтала о какой-нибудь суровой епитимье для полного и окончательного укрощения плоти.

— Я уже обо всем позабыла, — с усталой улыбкой промолвила Берта. — Если это для вас столь важно, я вас прощаю.

Откровенное безразличие со стороны Берты ранило мисс Гловер, однако она восприняла его как справедливое наказание.

— Дорогая Берта, позвольте сказать, что я искренне люблю вас и восхищаюсь вами как никем другим за исключением Чарльза. Даже если вы действительно думаете так, как говорили в тот раз, я все равно вас люблю и уповаю на то, что Господь обратит ваше сердце к добру. Мы с Чарльзом будем молиться за вас день и ночь. Надеюсь, вскоре Бог пошлет вам еще одного ребенка вместо того, что вы потеряли. Поверьте, наш Господь добр и милосерден, он обязательно одарит вас тем, чего вы заслуживаете.

Из горла Берты вырвался приглушенный стон.

— Доктор Рамзи сказал, что я больше не могу иметь детей, — с болью в голосе промолвила она.

— О, Берта, я не знала…

Мисс Гловер заключила плачущую Берту в объятия и принялась целовать, как маленькую девочку.

Берта вытерла слезы и сказала:

— Фанни, прошу вас, оставьте меня. Я хочу побыть одна. Пожалуйста, приходите навестить меня в другой раз и извините, если я веду себя гадко. Я очень несчастлива и не обрету счастья уже никогда.

Через несколько минут вернулся Эдвард — бодрый, веселый, раскрасневшийся, в самом лучшем расположении духа.

— А вот и я! — крикнул он. — Видишь, как быстро я управился? Ты даже соскучиться не успела. Сейчас мы с тобой выпьем чаю.

Он поцеловал жену и поправил подушки за ее спиной.

— Ей-богу, я ужасно рад видеть тебя в гостиной. Здорово, что ты опять будешь наливать мне чай. Ну признайся: не глупо ли было поднимать такой шум из-за моей отлучки? К тому же я не мог нарушить слово.

Любовь, деспотично завладевшую сердцем Берты, нельзя было убить в одночасье. Когда молодая женщина выздоровела и вернулась к прежнему образу жизни, страсть снова вспыхнула в ней, как пламя — на миг притушенное и оттого затем разгоревшееся еще сильнее. Мысли об одиночестве внушали Берте страх; Эдвард стал ее единственной надеждой и опорой. Она уже не пыталась отрицать, что их любовь друг к другу сильно разнится, однако его холодность зачастую явно не выражалась, а Берта так неистово желала ответной пылкости, что закрывала глаза на все, что открыто не оскорбляло ее чувств. Желание видеть в Эдварде мужчину своей мечты было столь всеобъемлющим, что по временам Берте удавалось жить неким призрачным счастьем, которое хоть как-то поддерживало ее, хотя в глубине души она горько сознавала его фальшивую природу.

Однако чем сильнее Берта тосковала по любви Эдварда, тем чаще стали случаться ссоры между ними. «Мирные» промежутки постепенно укорачивались, каждый скандал оставлял после себя неприятный осадок и делал Берту еще более придирчивой. Осознав наконец, что Эдвард не способен отвечать на ее страсть так, как ей хотелось бы, Берта стала в десять раз взыскательнее: даже те сдержанные проявления нежности, которые безмерно радовали ее в начале супружества, теперь слишком напоминали милостыню, брошенную докучливому нищему, и не вызывали у нее ничего, кроме раздражения. Размолвки убедительно доказывали: для того, чтобы затеять ссору, не нужны двое. Эдвард был сама невозмутимость, ничто на свете не могло поколебать его душевное равновесие. Как бы ни бушевала Берта, Крэддок оставался спокоен. Он считал, что жена переживает потерю ребенка и что здоровье ее до сих пор окончательно не поправилось. По опыту ухода за животными, особенно за коровами, Эдвард знал, что тяжелые роды часто влекут за собой временную перемену нрава, так что даже самая кроткая скотина превращается в злобное и агрессивное создание. Крэддок никогда не пытался разобраться в настроениях Берты, ее страстное желание любви казалось ему таким же нелепым, как приступы ярости с последующим бурным раскаянием. В отличие от жены он всегда пребывал в добром расположении духа, был одинаково доволен целым светом и собой. Эдвард ни на секунду не сомневался, что мир, в котором он живет здесь и сейчас, — безусловно лучший, что каждый должен возделывать свой сад и это есть самый правильный и радостный способ существования. Не отличаясь аналитическим умом, он избегал размышлений на эту тему, а если бы и взялся размышлять, то не стал бы заимствовать фразы мсье де Вольтера, о котором никогда не слыхал и которого возненавидел бы за то, что тот — француз, философ и острослов. Эдвард просто ел, пил, спал и снова ел так же регулярно, как быки на его ферме, и это служило очевидным подтверждением того, что он был счастлив не меньше их, а уж чего еще может хотеть порядочный человек, я даже не представляю.