Мария Правда - Площадь отсчета

В глазах Кондратия Федоровича стояли слезы.

— Ты можешь присягать, Серега, кому считаешь нужным, я тебе не судья, — сказал он и пошел, не оглядываясь, в сторону оцепления.

Кавалерия атаковала поэскадронно, за неимением места негде было развернуться. Кирасиры в белых колетах, хорошо видных в начинающихся сумерках, покидали бульвар в правильном строю, потом начиналась путаница — кони скользили на летних подковах, теснились между камнями и забором, теряли скорость, и у тесно сомкнутой, обросшей штыками колонны инсургентов был прекрасный шанс обороняться. Николай знал, что у кавалеристов даже палаши не отпущены, и им не с чем бросаться на штыки, но смог остановить конницу лишь после пятой попытки — граф Алексей Орлов, который, видимо страстно хотел отличиться, просто умолял попробовать еще раз.

— Сметем, как есть сметем, Ваше величество!

Врешь, не сметешь. Николай, неподвижно сидя в седле, вдруг понял, что для него все ясно — волнение улеглось и он рассуждал с какой–то пугающей его самого холодной четкостью. Кавалерия исчерпала свои возможности. Парламентеров они не принимают, значит, остается последняя надежда — испугаются пушек. И генералы примолкли, вели себя уже не так, как утром, когда смотрели на него испытующе, как бы ожидая, что он испугается и сдастся. Это они могли бы сдаваться — ему, Николаю Павловичу, сдаваться сейчас некому. Живым его не возьмут. При этом беспорядочное передвижение людей на площади говорило о том, что волнение уже сообщилось черни — не солдаты же бросаются поленьями. Чего они хотят? Если прав Дибич, и Трубецкой, которого он видел сегодня за углом, действительно тайно руководит восстанием, то чего он хочет добиться? Поменять Романовых на Трубецких? Он хочет стать императором, истребив всю его семью, а это более двадцати человек в России и за границей, или он хочет того, что было во Франции — поднять чернь и плясать Марсельезу на обгорелых развалинах Зимнего? Романовых и в этом случае придется убивать. Пожалуй, им вряд ли нужен Константин. Милорадович так думал, но его убили — значит, думал неправильно.

Из артиллерийской лаборатории, куда еще час назад было послано за снарядами, вернулся верховой — они требовали специального разрешения. Николай молча нацарапал несколько слов, и гонец опять умчался в сторону Выборга. Артиллерия без ядер и кавалерия без подков, вооруженная тупыми саблями. Может быть, в этом тоже надо искать злой умысел, или у нас в России просто не бывает по–другому? Кавалергарды потеряли с десяток человек ранеными и убитыми — двое опрокинулись вместе с конями. Граф Орлов рапортовал об этом как–то особенно по–молодецки. Идиот! И тут за спиной со скрежетом развернулись сани.

— Снаряды прибыли, Ваше величество!

Евгений Оболенский, отнекиваясь отсутствием боевого опыта, все же принял на себя руководство восстанием. Рылеев исчез, Трубецкой так и не пришел, руководили все по очереди, а так как на три тысячи солдат приходилось около 30 офицеров, командиров хватало. Солдаты сетовали на холод и безначалие, но пока слушались. Евгений понимал, что надо всем уговориться об общих действиях, но так не получалось: каждый из них не мог отлучиться со своего маленького участка фронта, опасаясь новой атаки конницы.

— Господа, через пять минут, ежели не будет атаки, военный совет под памятником, — кричал Евгений. Николай Бестужев подавленно молчал — он видел, что время безвозвратно упущено и уже ничего не сделаешь. Александр Бестужев предлагал дождаться темноты и атаковать, Иван Пущин считал, что надо подождать еще помощи.

— Солдаты говорят, что семеновские рядовые присылали к ним человека: сказывали, как стемнеет, начнут подходить, — говорил Иван.

Вильгельм смотрел на своего школьного друга с восторгом: как же славно он командует своими солдатами, сразу видно — настоящий боевой офицер. Он был в статском, но солдаты каким–то чудесным образом слышали в его голосе правильные нотки и беспрекословно выполняли его приказы. «Каре… к кавалерийской атаке… становись… Ружья на пле–чо!»

Вильгельм, чуть не танцевавший перед строем в высшей стадии возбуждения, радостно подхватил: «Ружья на плечо! Ружья на плечо!» Иван обернулся, взял его за шиворот и отшвырнул как котенка. Вильгельм не возмущался: он понимал, что не надо соваться под руку людям, занятым столь серьезным делом. Война! Он еще во время войны собирался бежать из Лицея на фронт! Ах, славно! Вдруг он понял, что в поведении его товарищей что–то изменилось — все замолчали и смотрели прямо перед собой. Очков у него не было, он видел какое–то смутное движение в стане врага, но не мог понять, что там происходит.