Мария Правда - Площадь отсчета

— А не попробовать ли кавалериею, Ваше величество?

— Наверное, попробуем, — задумчиво согласился Николай и шагом поехал осматривать поле боя. Он испытывал сейчас живейшее беспокойство. Короткий декабрьский день истаивал на глазах. Уже сейчас, в третьем часу, сгущалась враждебная синева сумерек. Еще немного, а далее… тьма и скрежет зубовный. Пока что всего только разбито столько–то витрин на Невском, да побито столько–то чиновников, да ограблено столько–то лавок, доносил полицмейстер Шульгин. А что они сделают потом, добрые жители Северной Пальмиры, почуявшие пьянящий воздух свободы? Это будет пострашнее пуль.

Как и в прошлый раз, появление царя на площади вызвало вспышку активности мятежников. Стали кричать громче, неразборчиво — в основном мат, улюлюканье. По нему дали несколько залпов, со стороны забора полетели камни, снежки. Кто–то в свите негромко выругался по–немецки — кажется, с принца Евгения сбили шляпу. Лошадь Николая спокойно вела себя под выстрелами, только на каждый звук вздрагивала ушами. Было бы нехорошо, если бы она нервничала, подумали бы, что он боится. Впрочем, какая разница, что они сейчас думали. Для кавалерии, кажется, узковато, но можно попробовать.

Кондратия Федоровича никогда так не предавали. Даже если бы Сергей Петрович донес на них, даже если бы их всех арестовали на квартирах, чего они накануне так опасались, подобный поступок хотя бы был объясним. Но Трубецкой просто не пришел. Во всей мировой истории не было подобного случая! Оболенский вяло предлагал атаковать дворец, но уже сейчас было понятно, что приниматься за это поздно. Ко дворцу согнали саперов, стало быть, планируют строить укрепления для батарей. Значит, отходить? Но куда? Рылеев видел, что толпа рано или поздно начнет бузить, взял с собой Пущина и пошел уговаривать людей разойтись. Их не слушали, начался беспорядочный крик, кто–то смачно плюнул в него, попал на воротник шубы. Пущин быстрым боксовым приемом вломил обидчику с левой руки и собирался бить еще. «Постой, Иван, оставь его, пусть он скажет за что?» — упрашивал Рылеев. В этот момент он услышал сзади страшный крик, обернулся: всклокоченный Каховский стоял с ножом в руках над каким–то лежащим на земле офицером.

— Петр, что ты делаешь? — Рылеев подбежал к нему, пытался схватить его за руку с ножом.

— Дай мне добить эту свитскую сволочь, — кричал Петр, — это шпион, и я его зарезал!

Офицер неподвижно лежал на боку, поджав колени к подбородку.

— На Зимний! — исступленно кричал Каховский. — На Зимний! Мы перережем их как баранов!

— На Зимний! — размахивал руками Вильгельм. — Ура! Бей шпионов!

— Давай–давай, — орала толпа, — бей шпиёнов! Ура, Конституция! Пали!

— Господа, — кричал Рылеев Вильгельму и Каховскому, — это не должно быть так, мы должны давать им пример, господа! Не забывайтесь!

— Ишь, раскричался тут! — крикнул ему кто–то. — Хватит, накричались! — кто–то тащил с его плеча шубу, — а ну–ка барин, дай погреться! — К нему тянулся какой–то пьяный мужик в пестром зипуне и Кондратий Федорович, дрожа от ярости, толкнул его в грудь. От мужика кисло несло перегаром.

— Кондратий Федорович, барин!

Его звал молодой солдат, в шинели с оторванными пуговицами, с кровавой царапиной под глазом.

— Эт я, Серега, ваш, батовский, Феде вашему племяш. Кондратий Федорович, велите им не безобразить!

Кондратий, ничего не понимая, смотрел на солдата.

— Барин, че они говорят, что он Константин Палыча извел? Неправда это!

Серега чуть не плакал. Он только сейчас, полчаса назад, узнал в высоком всаднике с белым плюмажем своего друга, Великого князя, с которым он так славно беседовал каждое утро. И это был тот, против которого они здесь собрались, которого тут называли плохими словами, в которого они стреляли, которого собирались зарезать, как свитского офицера. Он пытался рассказать это солдатам, с которыми стоял, но они принялись мять ему бока, и он еле вырвался из их рук. Он хотел объяснить барину, что Николай Палыч «во такой человек», что он его, Серегин, друг, но волнение и косноязычие лишали его дара речи.

— Кондратий Федорыч, — мучительно выкрикивал Серега, — че ж вы их обманывали, а? Вон и брат его родной, значит, че ему врать–то, говорил здесь вот, что отрекся Константин Палыч своей волей, а товарищ ваш его еще и убить хотел! А че вы говорите Николай Палычу не присягать? Он во такой, Николай Палыч! Я его знаю! Да я б ему присягал, ежли б ребята не сказали спасать Конституцию… А кто она мне такая?