Мария Правда - Площадь отсчета

— Екатерина Ивановна… княгиня… ежели он вернется, соблаговолите сообщить ему… что я жду его… мы ждем его… там, где уговаривались…

Рылеев скороговоркой простился, повернулся и вышел. Ему было невыносимо стыдно перед этой женщиной, перед Наташей, перед собой. Выход на площадь с Галерной улицы был уже перекрыт войсками, он пошел вспять, вышел на Английскую набережную, споткнулся на обледеневших булыжниках, чуть не упал. Что было делать? Он медленно шел вдоль замерзшей Невы, никуда не торопясь, бездумно, бесцельно. Огромное скопление войск было на Дворцовой. Зимний смутно желтел сквозь неплотную пелену начавшегося снега — кругом сплошные штыки. И всюду, по всем улицам барабаны, трубы, знамена. Он вдруг очнулся. Кто разрешал ему гулять? А если Трубецкой уже пришел, уже командует? Тогда подумают, что он дезертир.

Однако попасть к зданию Сената уже было совсем не просто. Войска, которыми за час его отсутствия успел обрасти памятник Петру, теснились на маленьком пятачке у забора, выплескиваясь вперед на площадь черной неправильной колонной. Напротив стояли кирасиры — их белые колеты были отчетливо видны в начинающихся сумерках. Зрителей тоже стало больше, они стояли вдоль всей набережной, глазели. О господи, чего ж они ждут? Кондратий Федорович продирался к своим, шуба мешала, какой–то мастеровой в толпе больно толкнул его в бок.

— Осторожнее, — раздраженно выкрикнул Рылеев.

— Сам осторожнее, — огрызнулся тот, — поди–тка, важный какой нашелся… хрен в шубе!

Своих он нашел с трудом — солдат стало больше, на их фоне кучка его друзей растаяла. Ну вот они — все или почти все — Евгений, Вильгельм, братья Бестужевы, трое… Нет Трубецкого! Не приходил? Они смотрели на него молча, как ему показалось, с укором.

— А где Якубович?

В отличие от Трубецкого, который как сквозь землю провалился, Якубовича видели сегодня в восемнадцати местах сразу. Сначала он бегал по Гороховой вместе с Московским полком, потом пристал к гренадерам, потом видели, как он чуть ли не обнимался с Николаем Павловичем на набережной, потом вернулся, размахивая саблей, с нацепленным на ней белым платком, в виде парламентера. Он призвал солдат «держаться твердо, потому что их крепко боятся».

— А солдаты? — устало спросил Рылеев.

— А солдаты послали его по матушке. Да и мы тоже, — улыбнулся Николай Бестужев, — ты на этого героя посмотри, Кондратий. Каков Аника–воин!

Перед строем расхаживал Вильгельм Кюхельбекер без очков, без шинели. Пистолет, который так ни разу и не выстрелил, был ухарски заткнут за пояс, а в руке у него был здоровенный палаш. Откуда взялось у Вильгельма холодное оружие, никто не знал — предположительно кто–то из солдат отнял у жандарма.

— Я слежу за тем, чтобы распоясавшаяся чернь не увлекла за собою солдат, — бросился к нему Вильгельм, — ко мне уже подходил какой–то пьяный и предлагал присоединиться к нам. Он сказывал, у них есть оружие!

— У кого у них? — спросил Рылеев.

— У народа! У пьяной черни!

Кондратий Федорович осмотрелся. Темнело, но некому на площади нынче было зажигать фонари. Толпа около памятника была зажата солдатами с одной стороны и кольцом жандармов с другой, и стояла неподвижно. Многие точно были пьяны. Он опять посмотрел на Вильгельма. Вильгельм тоже выглядел пьяным. Сейчас он стоял, обняв за плечи невысокого молодого человека, который показался Кондратию Федоровичу знакомым.

— Вот брат нашего любимого друга и поэта — юный Лев Пушкин. Он будет с нами, господа!

Юный Лев, да это же Левушка, Рылеев видел его не раз — тот дружил с Сашей Бестужевым и недавно приносил им стихи своего брата для альманаха. Смешной белокурый мальчик. Что он здесь делает? И тут Вильгельм сунул ему палаш. — Будь нашим солдатом, Левушка, — кричал он, подзывая к себе Одоевского, — Сашка! Князь! Вот, смотри, prenons ce jeune soldat! Вот вам молодой солдат!

Из колонны Морского экипажа внезапно раздалась пальба — это случалось теперь все чаще — и Вильгельм убежал туда с криком: «Не стреляйте, не стреляйте, солдаты! Поберегите пули для узурпаторов! Долой самовластье! Ура!»

Никто не ответил на его ура.

Лев Пушкин посмотрел на палаш, на Рылеева и смущенно улыбнулся. Улыбкой — крупными белыми зубами — он очень напоминал старшего брата. — Я случайно здесь оказался, Кондратий Федорович, поверьте, — сказал он, — и я совершенно не умею… не знаю, как мне…

— Дайте это сюда, Лев Сергеич, — тихо сказал Рылеев, — и уходите, пока не поздно.