Мария Правда - Площадь отсчета

— Ультима рацио, — тихо сказал Иван. — Прощай, брат.

— Что это? — изнемогал Вильгельм, — ради бога, скажите, что это!

Он не видел, как тесные ряды преображенцев, стоявших против них через площадь, аккуратно расступились на две стороны и в образовавшемся пространстве появилось две, нет, выкатили еще одну — три пушки. Он не видел черные отверстия в дулах этих пушек, которые были направлены прямо на них со ста шагов. Он не видел кучки всадников за пушками, он не видел белого лица мелко крестившегося пальщика, он не видел, как царь, опустив глаза, наматывает себе на руку конец повода — до боли наматывает, он не видел, как… но это же невозможно, правда?

— Что у них там? — повторял Вильгельм.

— Надо броситься вперед, отбить у них орудия, господа, — кричал Оболенский, — захватим батарею!

Никто ему не ответил. Все как завороженные смотрели на пушки. Это продолжалось бесконечно — они стояли и смотрели, а потом над одной из них заколебался бледный огонек фитиля.

— Не сдадимся! — кричал Евгений, — они не будут стрелять по своим!

Колонна молчала.

— Ура, ребята!

Колонна молчала. И в этот момент с оглушительным грохотом, со свистом у них над головами рассыпалась картечь, брызнули куски камня с фасада Сената. Это был первый залп. Впереди над пушками расцвел султан оранжевого дыма. Люди, лепившиеся над площадью, между сенатских колонн, гроздьями посыпались вниз, гулко падая на камни.

— Бегите, братцы! — кричал Пущин. Над ними висел плотный, осязаемый крик, толпа завыла, бросаясь в стороны, потом настиг второй залп — уже прицельно по ним. Колонна, в сумерках черное сплошное тело, разбилась на отдельные вопящие обломки, люди бегали и сталкивались. Вильгельм метался в этом обезумевшем вихре, думая только о том, как удержаться на ногах, его толкали, теснили, его носило в разные стороны, он чувствовал под ногами мягкие кучи, он видел кровь, которая расплескалась веером по пьедесталу памятника, он скользил ногами по черным пятнам, растекающимся по заснеженной мостовой. Мимо него проплыло в толпе бледное лицо Миши Бестужева.

— За мной, ребята, — кричал Бестужев. Солдат вынесло за ним в сторону набережной. — На лед, на лед! — кричал Бестужев. Новая густая колонна пыталась сформироваться на белом льду. Вильгельм растолкал бегущих, полез, путаясь длинными ногами, через парапет. И еще один залп. Под ногами кто–то выл тонким голосом, катаясь по камням.

— На крепость! Мы пойдем на крепость! — перекрывая вой и крики, командовал Миша Бестужев.

Вильгельм уже перебрался через парапет, но остановился — на Неве происходило что–то странное, что вызвало новый взрыв отчаянных голосов, — это лед не выдержал тяжести скучившихся людей и провалился — через секунду образовалась огромная черная полынья, из которой во все стороны тянулись руки, блестящие головы торчали из воды. Вильгельм полез обратно на набережную, прогремел еще один залп, близко–близко, картечь брызгала во все стороны, вырывая фонтаны снега и грязи из мостовой, выхватывая темные мокрые куски из мечущихся, падающих людей. Его толкнуло, это конец, он упал, нет это не конец, он, скуля от ужаса, полз на четвереньках, уткнулся во что–то мягкое. Наступила тишина. Это была самая полная тишина, которую можно было представить, она окутала весь мир, и в этой тишине пар неспешно поднимался от развороченных тел. Вильгельм поднялся, шатаясь, перед ним никого не было — только все лежали, как кучи тряпья, друг на друге. Перед ним возник Саша Одоевский, который махал ему, звал, рот его как–то жалостно двигался. Вильгельм не понял, чего он хочет. Убежал Саша. Какой–то солдат в звенящей тишине корчился у самых его ног, тянулся рукой с растопыренными пальцами. Вильгельм наклонился к нему, почувствовал отвратительный запах крови, переступил несколько шагов ватными ногами и сложился пополам. Его рвало.

Его принесли с площади в казармы конной гвардии, и он попросил, чтобы положили на солдатскую койку: ее принесли из барака в унтер–офицерскую квартиру. Башуцкий оставил генерала на людей, которые его несли, обещав им хорошо заплатить, а сам бросился за врачами во дворец. Когда через полчаса Башуцкий вернулся с врачами, генерал был один — лежал на койке в одной рубахе и в чулках, без сознания. Добрые люди сняли с него все — мундир с орденами, сапоги, золотые часы, содрали с мизинца перстень, дарованный нынче утром императрицей Марией Федоровной. Пожилые немцы–врачи первым делом обработали штыковую рану на ноге, но он очнулся и не давал себя переворачивать, чтобы осмотреть пулевую рану в спине.