Андрей Лютых - Крепь

– У тебя есть чернила, перо, бумага? Дай ему лучше московских денег. И запомни их фамилии, у нас сегодня получится хороший рапорт!

Тарас сказал, что дальше ехать с обозом не может, что им с товарищем нужно домой в Несвиж. Военные не возражали, сдавших имущество «шляхтичей» отпускали на все четыре стороны, но возникли трудности с Амиром. Тот никак не хотел просыпаться. Впрочем, и сам Тарас как-то отяжелел.

Как в итоге разрешилась эта беда, он узнал только утром, проснувшись, разбуженный противным вороньим карканьем, в распряженной телеге на обочине проселочной дороги, где он спал рядом с Амиром, укрытый грубым армейским холстом. Голова раскалывалась, и мутило так, что если бы сейчас Тарас опять увидел тридцать бочек с водкой, его бы, наверное, вывернуло наизнанку. Но от всего обоза осталась только одна пустая подвода да ведро, на дно которого Тарас не решался посмотреть. И еще рыжий пес верно охранял их сон, несмотря на то, что накануне Тарас так не по-товарищески пытался свалить на него вину за недостачу проклятой горелки. Слава богу, их с Амиром собственные кони стояли рядом, мирно пощипывая траву. Тарас торопливо подошел к своему, отвязал притороченную к седлу вместительную баклагу с кленовым соком, не портившимся, потому что в него были добавлены кислые ягоды поречки и проросший овес, стал жадно пить. Как они с Амиром нашли обоз, он еще помнил. Все остальное – очень смутно. Следующее, что полагалось сделать похмельным утром, после того, как утолил нестерпимую жажду, это проверить, все ли на месте. Раскрыв свою подозрительно пухлую торбу, Тарас обалдел, даже головная боль притупилась – так много в ней было денег – десятирублевых российских ассигнаций!

– Так что же это мы, не четверть цены, а целую в Ракове сторговали? – пихая Амира локтем в бок, пробормотал он, после того, как, несколько раз сбившись, насчитал триста шестьдесят рублей или около того. Однако, пошарив у себя за пазухой и не найдя там никаких бумаг, Тарас, начиная что-то смутно вспоминать, понял, что ни в каком Ракове они не были. Ведь вчера ему уже приходилось лезть под свитку, нужно было показать офицеру документ. Ладно бы пропал только тот дорожный паспорт…

– Амир, проснись ты, чурбан татарский! Я письмо панны Ядвиги до пана Константина сгубил! – запричитал он, все настойчивее теребя товарища. – Все из-за тебя, нехристя: «Давай денег выручим! Кралю свою в корчме заберу!»

Амир, наконец, начал подавать признаки жизни. Он приподнялся, посмотрел на Тараса бессмысленным взглядом, который затем наполнился выражением глубокого страдания – и физического и душевного, повернулся лицом к востоку (умение правильно ориентироваться у него, к счастью, сохранилось) и, обхватив голову руками, начал что-то бормотать по-своему. Тарас понял, что Амир ему не подскажет, где искать потерянное письмо, тот, казалось, забыл не только то, что было вчера, но и вообще местный язык. Вздохнув, он сжалился над товарищем и протянул ему свою баклагу. Словно из солидарности, пес принялся лакать дождевую воду из лужи.

Не было худа без добра. Раскаяние Амира было столь глубоким, что он уже не помышлял о том, чтобы вернуться в корчму, наоборот, стал торопить Тараса в Несвиж, чтобы наверстать время. День, они, конечно, потеряли, зато денег у них теперь было, как у дурней! Собственно, и деньги их были именно для этой категории: Амир верно заметил, что Тарас не умеет читать, если бы умел, обратил бы внимание на то, что заплатить десять рублей «ходячею монетой» по этому казначейскому билету полагалось «Объявителю сей госуларственной ассигнации». Это был, конечно, грубый ляп французского ведомства, ответственного за выпуск фальшивых российских денег, однако дурней в этой стране хватало, и Тарас не стал бы выбрасывать свалившиеся на них с Амиром ассигнации, даже если бы знал, что они фальшивые.

Не бросил Тарас и подводу, оставленную им сердобольными военными (Тарас не сомневался, что это были русские, кто же еще будет платить царскими деньгами?). Он впряг в нее свою лошадь, только казенный холст выбросил от греха. Амир стал ругаться из-за того, что с подводой они будут двигаться медленнее, чем верхом, но Тарас заявил, что после вчерашнего он вообще не может сесть в седло. Так и поехали – Амир, покачиваясь в седле, впереди, Тарас, полулежа на телеге, за ним. Рыжий пес, поняв направление движения, забежал в авангард. Кажется, Тарас накануне его хорошо покормил. Состояние было такое, что даже ругаться не было сил, и снова зарядившего дождя не заметили. Может быть потому, что по обеим сторонам дороги стеной встал глухой сосновый бор. Капли дождя терялись где-то в смыкающихся над дорогой густых серебристых кронах, не достигая земли, где, будь то солнце или дождь, было всегда примерно одинаково, царила постоянная тень, как на дне глубокого ущелья.