Иван Арсентьев - Буян

Евдоким опять обернулся на Коростелева, как бы подстегивая взглядом: «Что ж ты? Видишь, как действуют другие!». Но Коростелев смотрел на дорогу, где появился помощник пристава Куцопеев с двумя десятками молодцеватых стражников. Заметив скопление народа, спешился. Стражников, кроме двух, отослал во двор пустующей школы кормить лошадей, сам остался на площади.

Тем временем на «трибуну» взобрался еще один оратор — черный барин с жадными глазами, но какой-то вялый, изнуренный. Он как бы олицетворял собой недуги, разрушающие не только его тело, но и жизнь, которую человек этот восхвалял.

Речи всех ораторов отличались только словами. Безрадостные, они мелким осенним ситничком сыпались на головы. С лица Коростелева, исподлобья смотревшего на трибуну, не сходило окостенелое выражение трагической маски. Он был утомлен тяжелой дорогой по уезду под палящим зноем, у него чесалась шея, искусанная комарами, с каждой минутой росло негодование на подлецов, которые плетут словесные тенета, чтобы ловить темных крестьян.

«Зря я не выступил первым, пока не явилась полиция, — пожалел Коростелев. — Сунешься теперь — арестуют. Но надо же дать отпор краснобаям. Эх, была не была — брошу головню и разгоню псов!»

А оратор между тем заливался соловьем. Голос у него звучал певуче-мягко, слова рассыпались серебряными полтинниками. Он сделал эффектную паузу, и в этот момент раздался громкий, но предельно любезный голос Коростелева:

— Милостивый государь, да ведь у вас великолепный тенор! Вы поете?

— Н-никак нет. То есть как пою? — переспросил тот сбивчиво и захлопал главами.

— Вам же надо петь! Непременно надо петь! — уговаривал Коростелев, продвигаясь вперед, и вдруг быстро взбежал наверх. Высокий, поджарый, встал рядом с изнуренным барином, показал на него большим пальцем: — Слышали, как славно заливается, а? Точно приказчик, которому хоть помри, а надо сбыть лежалые хомуты… Так что, мужики, готовьте загривки! Дума поспособствует…

Согласный гул пропорхнул по сходке. Ниспровергнутого, обиженного оратора сопровождали крики и смех.

— Вы больше слушайте их погудки — им того и надо! Ведь они, народолюбцы, считают вас наивными ребятенками, которым сули поболее да ври поскладнее — так и уши развесят, — продолжал Коростелев. — Ведь все они хотят одного; опереться на вашу силу, к другой силе — к промышленным рабочим им доступа нет. Пролетариата они боятся, а вас, деревенских, считают темными, мягкими — лепи чего хочешь. Хлеба нет — заткни глотку сказками про Думу. В Думе-де русский народ может говорить о своих нуждах, о земле. Только говорить! Захватывать же помещичьи земли и леса не смей, это скверно! Слушаешь и диву даешься: вот чудеса-то в решете! Сотни лет ездили на мужике верхом, драли его как сидорову козу и вдруг озаботились. А не потому ли полезли господа к вам в братья, что сила теперь к мужику пришла? А уж коль пришла эта сила, так никакой брехней не вырвать! Господа либералы здесь судачат: Дума сменит-де начальство, грабящее вас. Как бы не так! Если вы сами не вооружитесь да не вытолкаете в шею всякое начальство, его не вытолкает никто!..

Помощник пристава стоял чугунным монументом, слушал безучастно, но когда прозвучал призыв вооружаться, лицо у него вытянулось: смекнул, чем пахнет, и стал протискиваться к трибуне. Стражники — за ним. Увидев казенный картуз, мужики принялись толкаться, напирать. Все-таки картуз продрался к лестнице, закричал гневно:

— Ты что ж это, а? Буян бесчинный, а? Разводишь крамолу? А ну скидывайсь оттуда!

Коростелев другого и не ожидал. Махнув рукой, продолжал объяснять, кому и зачем нужна Булыгинская дума. Евдоким, не отрывавший от него глаз, с восхищением думал о том, как быстро и ловко сумел Сашка Трагик завладеть вниманием взбудораженной толпы. В этом и заключается, должно быть, талант агитатора-революционера.

А тем временем помощник пристава и оба молодцеватых стражника мурашами вскарабкались наверх, вцепились в Коростелева. Тот, смахнув с лица пот, крикнул напоследок сходке:

— Все, мужики, и моя песенка спета… Худые песни соловью в когтях у кота…

Толпа пришла в движение, слилась плотнее. И вдруг пронеслось зычно:

— Не допускать, православные! Человек дело калякает…

— У-у-у!!!

— Верно, паря!

— Не выдавать, братцы!

— Обчеством! Обчеством! Всех не посадют!

— Бей иродов! — заревел кто-то свирепо.

И — началось. Толпа словно того ждала: кинулась со свистом, смяла, поглотила стражников. Замелькали кулаки. Помощника пристава оттеснили, вырвали у него оружие.