Иван Арсентьев - Буян

Александр смотрел на багряные листья дубков, трепетавшие на ветру, на пеструю сороку, что уставилась на него черными бусинками глаз, слушал ее пронзительный стрекот, перекрывавший размеренный стук колес. Слушал и не слышал, захваченный помимо воли воспоминаниями.

Недалеко ушло то время, когда с ним случилась история, из тех, что сплошь и рядом встречаются в жизни, но каждый переносит их по-своему болезненно и трудно.

Главной и единственной целью, которую он поставил перед собой, была революционная борьба. Работа на революцию — и только. Ничего другого, мешающего, отвлекающего. И вдруг…

В один из приездов в Старый Буян он случайно увидел желтоволосую девушку с хрупкими плечами и усталым лицом. Она выглянула из-за плетня, на котором висело тряпье, заметила остановившегося Коростелева и отвернулась с какой-то стыдливой поспешностью.

Встреча была случайной, и он не успел запомнить хорошенько лицо девушки, показавшееся ему знакомым. Отойдя немного, Саша почувствовал странное желание вернуться и заговорить с ней.

В тот же день он узнал, что девушка — дочь псаломщика Шершнева и что зовут ее Надежда. Теперь он понял, на кого похожа Надежда: на брата своего Евдокима.

Познакомиться с ней особого труда не стоило: несколько слов об Евдокиме, о совместной учебе в Кинельском училище — и спокойное зеркало Кондурчи довольно часто стало отражать в себе светловолосую девушку, не по-деревенски бледную, с синими испуганными глазами. Но засиживалась она на берегу недолго. Не успеет пасть на траву роса, как Надюша уходит — фельдшер Мошков велел ей остерегаться сырости.

Так неожиданно началось у них, а кончилось… Теперь Александру больно и неприятно вспоминать, как он, человек, которому чужда романтика, вдруг выдумал любовь, начинился ею и чувствуя себя с каждым днем все богаче, как бы рождался заново.

«Так, видно, и должно быть, коль пришло время. Сколько ни черпай из посудины будней — жажду не утолишь», — оправдывался он перед собой.

Тем живительней радость молодого чувства, даже если оно придумано. Что бы после Александр ни делал, эта радость стояла в его глазах, и слова правды, которые нес он людям, тоже лучились радостной верой и, выплескиваясь, раздвигали преграды в душах. Как всякий человек, живущий на острие ножа, Александр привык трезво взвешивать обстановку, действовать с оглядкой. А тут его словно прорвало. Товарищей, агитаторов-аграрников, порой раздражала непонятная смелость и даже самоуверенность Сашки Трагика в деревнях, где не только полиция, но и мужики бывали настроены враждебно. Что-то удивительное творилось с ним. Он как бы бросал вызов опасности и становился еще оживленней. Славная улыбка часто блуждала по его лицу — трагическая маска почти совсем не появлялась.

Одна Надежда не замечала перемен в Александре или не подавала виду. Казалось, она застыла и даже будто начала отдаляться от него, так и не приблизившись. Было заметно, что встречается она с ним без прежней охоты. Он стал присматриваться к ней внимательней. Однажды перед отъездом в Самару пригласил погулять в лес. Встретились за Кондурчой и медленно побрели глухой тропой, по которой ходили только грибники да ягодники. В лесу было тихо, молчала и Надежда, но в этой тишине просачивалось что-то беспокойное, слышное только Александру. На бледных щеках Надежды появился румянец, и глаза под цвет колокольчикам мечтательно замерцали. В эту минуту он любил ее так, что дух захватывало. Но когда он решился ласково положить руку на талию девушки, она вдруг съежилась, отстранила его острыми локотками и заговорила таким тоном, от которого он опешил:

— Ты, дроля, сперва женись, а тогда уж давай волю рукам.

— Да разве я против? — растерянно промямлил боевой агитатор. Надежда смотрела на него синими камешками глаз. Виноватая улыбка медленно сползала с лица Александра, и оно принимало привычное выражение трагической маски. Синие камешки Надеждиных глаз приходят в движение, длинные, точь-в-точь как у братца Евдокима, ресницы наполовину прикрывают их.

— Ты спроси прежде, выйду ль я за тебя. — Говорит без улыбки, но, видимо, шутит. — Что у тебя есть? Чем кормить будешь жену да детей. Политикой своей? — спросила в упор. — Она не для меня, — заявила Надежда тоном умудренной жизнью старухи и отстранилась еще на шаг, затем, передернув хрупкими плечами, произнесла спокойно, с гордой важностью: — Моя обязанность — быть хозяйкой в доме, а это важнее всех ваших революций на свете. Мне нужен человек самостоятельный, чтобы в семье были мир и добро, а ты… Ты думаешь совсем о другом. Мне это не с руки. Я-то знаю, что такое горе-злосчастье. Старые девы голову очертя в омут не бросаются.