Иван Арсентьев - Буян

— Мы порешили твердо: перво-наперво будем ставить свою больницу. Потом — школу с библиотекой. Сами. Всем миром, народом нашей республики. Чтоб они стояли вечно. — По комнате прошел сдержанный шум. — Они будут наши, — продолжал Князев, — каждый будет приходить в больницу, чтобы облегчали бесплатно его страдания, каждый ребятенок будет учиться…

— А для этого у вас, — подхватил Коростелев, — одно-единственное средство: удержать власть в своих руках.

— Помогайте нам, и мы вам поможем, встанем все за общее дело! — вскочил Щибраев со сжатыми кулаками.

Что-то большое, прекрасное нарастало в груди Александра, распирало ее, словно он только вдыхал и не мог выдохнуть. Щибраев ощупал его выпученными, красными от недосыпания глазами. Александр, ударяя ладонью себя по колену, заговорил хмуро:

— Черт побери! Трудно все-таки из дерьма царизма создавать светлое, чистое… А больше, к сожалению, не из чего.

На суровом лице Мошкова стыла замороженная мечтательная улыбка, учитель Писчиков смотрел исподлобья, и в серых глазах его мелькало сомнение. А может, это просто казалось? Учитель давно нравился Коростелеву своим упорством и методичностью. Он не из тех, которые шумят, бьют окна, скандалят. Такие, как он, действуют строго, размеренно, аккуратно. И прежде чем открыть окно и впустить в жилье человеческое чистый воздух, проверят, какая на дворе погода.

«Школу и больницу — чтоб стояли вечно…»

Александр разрубил воздух ребром ладони.

— Отступления быть не может. Настало время дел.

Говоря так, он видел, как далеко размахнулись в планах своих буянцы, и подумал, что агитаторов, которые ездят по волостям «подогревать воду», недостаточно. Чтобы республика не застыла единственной каплей горячего воска в холодной глуби деревенского неверия, нужно поддержать крестьянство рабочим восстанием, а самих мужиков сплотить вокруг Буянской республики. А это под силу лишь широко организованному крестьянскому съезду.

С таким предложением Александр и решил, не медля, обратиться в Самарский комитет.

В этот момент дверь отворилась, и в правлении появился староста Казанский. Поздоровался со всеми за руку, затем подошел к столу, нагнулся к председателю и сказал ему что-то на ухо.

— Да ну? — поднялся тот, зажав в кулаке бороду.

— Ага… Целую ватагу подбили, сопляки!

— Гм… А ну, подавай сюда этих ухарей!

Казанский вышел и вскоре вернулся с тремя парнягами-рекрутами в сопровождении вооруженных дружинников. Сняли шапки у двери. Антип жестом велел им подойти ближе, уставился на них пристально, так, что приятелям, видимо, стало не по себе.

— Вы что ж это надумали, молодцы? — заговорил он сурово. — Разбоем заняться? Хутор Шалюгина громить?

Парни переглянулись и промолчали. Один смотрел в землю, другой — куда-то в окно, третий — в потолок.

— Может, забыли, где живете? Под чьей властью? — спросил Князев, и рука его, как разлапистая коряга, легла на стол так, что Коростелев от неожиданности вздрогнул. — Если вам силу дурную девать некуда, то дайте один другому по уху — любо-дорого!.. Ты ж, Никита, кажется, малый с головой, — обратился он к тому, что смотрел в пол, — можно было бы и не толковать с тобой про главу четвертую из четвертой части нашего закона. Но, видать, придется, не привыкли еще…

С этими словами Князев полез в ящик стола и достал бумагу. Никита открыл рот, хотел что-то сказать, но, видимо, раздумав, уставился на председателя, листавшего закон.

— Чего ты рот разинул? — поднял глаза Антип.

— Шалюгина надо бить. Кровопивца-помещика.

— Какой же он помещик? — подал голос Мошков. — Просто мелкий землевладелец.

— Помещик, может, он и мелкий, — окрысился Никита, — а уж гад-то — крупнее поискать! Забыли, как измывался над хуторскими испольщиками… Защищаете! А падаль вонючую — собак да крыс дохлых бросал в пруд, чтоб люди воду не брали? Два года мучились — за три версты воду носили. А чем люди виноваты? Что недород лютый хлеб на корню побил и мы натурой ему платить не могли?.. Сживал с земли. Среди бела дня с двустволкой кур стрелял, чтоб не ходили к его пруду воду пить, бахал ночами под окнами, издевался, как хотел. Аль у нас и теперь силы нет? — уже кричал Никита, и безусое лицо его пылало гневом.

Коростелев засмотрелся на парня. Внезапный взрыв ненависти, жажда разрушения — это присуще всему крестьянству нынешних дней, думал он. Симпатии и сочувствие его были на стороне этих «заговорщиков», но то, что они хотели делать, не вело крестьян ни к власти, ни к порядку. И Александр сказал наставительно: