Иван Арсентьев - Буян

Евдоким отступил от них на шаг.

— Вы-ы… что тут делаете? — спросил он, понимая, что говорит глупость.

Шеи спасенных вытянулись, руки вздрагивали от прилива застоявшейся крови. Так длилось несколько секунд. Потом тонкие губы Череп-Свиридова сложились в знакомую ядовитую ухмылочку. Подтолкнул локтем напарника, сказал, кивнув на Евдокима:

— Видал? Мир тесен… Ай-ай-ай, Дунька! Что теперь скажет вице-губернатор!

Евдоким плюнул под ноги, отвернулся. Ветер схватил его за шиворот и, подталкивая в спину, погнал к леску. Позади бабахнул выстрел, но Евдоким не оглянулся. Замедлил шаг, когда вблизи послышалось топанье и лязг оружия. Взвел на всякий случай курок револьвера, обернулся. Чиляк тащил на плече две винтовки стражников, одну нес в руках Череп-Свиридов.

— Эй, Дунька, погоди! — крикнул он. Евдоким остановился. — Послушай, так нельзя, давай разочтемся — пора, — сказал он, подходя и протягивая тычком руку. — Забудем, что было. Ты — настоящий парень.

— Из тебя может выйти толк, — сказал Чиляк покровительственно и улыбнулся.

— Замолчь! — прикрикнул Череп-Свиридов сердито и, все еще держа протянутую руку, сказал Евдокиму: — Давай на дружбу. Навсегда. Без подлости. Ни меч, ни огонь, ни родня, ни золото… аминь! Давай, дурень ты этакий!

Евдоким глядел на руку: она была грязная, в засохшей крови.

— Хорошо, — сказал он и сжал рывком ладонь. — Может, так и лучше. Гром не грянет — мужик не перекрестится.

— Правильно, Дунька, ты наш! — воскликнул Чиляк с воодушевлением. Евдокима покоробило. «Туповатый бычок, а туда же!» Показал в сторону дороги, где Чиляк с Черепом только что пристрелили сдавшегося стражника, спросил брезгливо:

— Это что ж, ваша профессия?

— А тебе нужен свидетель?

— Давайте отсюда, пока не накрыли, — подстегнул Чиляк.

Евдоким осмотрел спасенных. Вид у них был прямо никудышный. Появиться так в любом селе значило бы опять угодить в руки полиции.

— Пойдем прямиком до Красного Яра, а там — в республику.

— Какую республику?..

Александр Коростелев покатил в Старый Буян в тот же день, когда в Самарском комитете узнали о событиях в волости. Ехал он в жестоко трясущейся телеге по знакомой дороге, то полями, то лесом — под деревьями, на которых остались редкие, самые упорные желтые листья. Закрыв глаза и стиснув зубы, чтобы не клацать ими, когда скрипучую телегу бросало на выбоинах, Коростелев думал о своих друзьях-мужиках: о Щибраеве, Князеве, Солдатове и других царевщинцах и буянцах. По правде говоря, он не ожидал, что они так круто, так решительно примутся перекраивать жизненные порядки и сумеют подбить на такое дело народ соседних деревень. Но видно, они твердо знают, чего хотят, потому и поступают так. Помимо общих причин у них есть и собственные, вымученные годами беспросветной жизни.

Но только ли собственные? Разве большевики социал-демократы не впрыскивали в сознание их революционные понятия об истине и справедливости? Разве сам он, Саша Трагик, впервой направляется к ним, чтобы делом и словом помочь в их трудных начинаниях?

Ехал сквозь потускневшую медь леса и раздумывал о тех зернах, которые долгое время роняли его товарищи и сам он, уверенные, что в конце концов увидят растение в полном цвету. Ведь то, что происходило сегодня, — лишь продолжение прошлого, результат целеустремленной работы революционеров. И чем глубже вникал он мыслями в происходящее, тем яснее и величественнее становился его истинный смысл. И вместе с тем возникало опасение, смущавшее его, омрачавшее радость: как бы буйный, но слабый росток не сломало бурей, не опалило огнем. Как уберечь этот свежий побег, пробившийся сквозь злобный мусор царизма, что сделать, чтобы он окреп, пустил глубоко корни и от корней его пошли другие побеги?

Беспокойство вызывало в душе Александра жажду действий. И он готов был действовать. Как? Пока он не знал. Зато знал, из какого источника черпать силы и веру.

Потому Александр и едет к тем, кто принялся смело не исправлять картину жизни, а создавать ее вновь, к тем, кому сам внушал мысль об очистительной обновляющей силе революции.

Александр открыл глаза. Стоял один из дней середины ноября, как раз тот час, когда прозрачностью воздуха над лесом и над селом, показавшимся вдали, в последний раз напоминает о себе осень, о которой среди забот и суеты будней почти забыли. Эта пора года — словно болезненная дочка какого-нибудь бедняка, девушка с тонюсенькой талией, на которой провисает платье, бледная и синеглазая. Смотришь на нее и думаешь: «Скоро останется от тебя лишь кучка рыжих, покрытых ржавчиной костей».