Иван Арсентьев - Буян

Половой поставил на стол миску соленых пунцовых помидоров, и они показались Евдокиму сгустками застывшей крови. Гулко грохнула тяжелая дверь трактира, удар этот прозвучал, как револьверный выстрел. Опять пришла на память Анна: в сером тонком платье, в шляпке с вуалью, закрывающей лицо, и кладбищенская ограда, навеки разделяющая их, рухнула, пахнуло разогретыми лепестками цветущего сада. Руки Евдокима упали на колени. В мозгу начало зреть какое-то решение, но было оно еще неясным. Все прошлые дни и недели в крови пульсировало чувство вины перед Анной, и он знал, что оно никогда не исчезнет. И смерть Михешки не затушевала его, более того: оно стало определенней, у него появилось имя — неудовлетворенная месть.

Евдоким покосился на самодовольные, покрасневшие от выпитого лица стражников. «Месть — оружие слабых» — вспоминалась вычитанная где-то книжная мудрость. Евдоким криво усмехнулся. Это, видимо, так. Какая кому польза, если двое-трое таких уйдут со света? А ему самому-то станет легче, если он перестреляет стражников? «Нет, — подумал Евдоким с тоской, — сами по себе они слишком мелкие сошки».

Стражники ушли. Телега с арестованными не спеша затряслась по выбоистой дороге. Евдоким встал и потянулся к окну. Было такое ощущение, будто телега потащила его за собой на длинной веревке.

Внезапно пришло решение: он освободит связанных арестантов. Это более важно, чем личная месть. Он спасет их, чтобы революция не потеряла еще двух своих бойцов. Как это сделать, Евдоким пока не знал.

На дворе косо светило тускловатое солнце, судачили, громко сквернословя, мужики. Евдоким посмотрел по сторонам. Там, где недавно стояла телега, глядя ей вслед, болтали женщины. Евдоким принял беспечный вид и, подойдя к ним скучающей походкой, спросил:

— Куда их повезли?

— Известно куда! — усмехнулась одними губами женщина с пустыми ведрами на коромысле. — В Голубовку, в острог.

— Далековато…

— Где ж далековато? Восемнадцать верст по тракту, а ежели через бугор проселком, так больше десяти и не наберется, — возразила другая.

— Куда им спешить, несчастным… — вздохнула та, что с ведрами.

— М-да… Спешить некуда, — согласился Евдоким и пошел вразвалочку дальше. Однако стоило ему выйти за село, как он тут же припустил во весь дух, собирая штанами все репьи, что попадались на пути. В распутицу это была дорога — спаси господи! Аршинной глубины следы от колес и копыт, прихваченные морозом, застыли беспорядочными ухабами. Спина Евдокима взмокла, он расстегнул теплую куртку, но не остановился, резал прямиком к тракту, пока не успела обогнать телега. А дальше что? Этого он себе по-прежнему не представлял.

Показался перелесок на пригорке, за ним — столбовая дорога. Евдоким постоял немного, отдышался, всматриваясь вдаль. Место бойкое, хватает и пеших и конных. Вон проехал тарантас, проскакали двое верховых, опять какой-то экипаж протарахтел… А вот и подвода показалась.

Евдоким выбрался на тракт, пошел по обочине походкой до смерти утомленного дорогой человека. Телега догнала минут через десять. Подвыпившие стражники двигались ни шатко ни валко. Он коротко оглянулся. Белобрысый кудряш и кучер сидели на передке, положив ружья на колени, покуривали и болтали. Третий, молодой и самый заядлый, шел пешком за подводой, но и он нес ружье не в руках, а на ремне через плечо. Арестованные по-прежнему лежали в кузове. Когда конвой проследовал чуть вперед, Евдоким внимательно осмотрел дорогу. На Голубовку она закрыта перелеском, со стороны Черемухова пуста. И впереди в десяти шагах чуть пошатываются три спины стражников. Евдокима обдало жаром. Мелькнули, как вычерченные, слова молодчика: «Я бы не заглядывал в зубы смутьянам… Р-раз! И на перекладину. В каждом городе тыщу-другую. В один день».

Евдоким расстегнул куртку, выдернул из-за пояса револьвер, остановился и тщательно прицелился в идущего сзади. Окрестности трехкратным эхом повторили выстрел. Стражник поддернул высоко плечи и грохнулся боком на дорогу. Кудрявый на передке мигом оглянулся, увидел направленный на него ствол, глаза его в ужасе округлились. Рванул вожжами. От второго выстрела он повалился навзничь на арестованных. Третий стражник поднял руки, заверещал:

— Не убивайте! Пощади-ии-и!..

Арестованные извивались на дне телеги, пытаясь высвободиться. Евдоким подбежал к повозке, перерезал ножом веревки и… опустил руки. На мгновенье все закачалось перед глазами. Оборванные, избитые, с кровоподтеками на лицах, уставились на него в немом изумлении Череп-Свиридов и его напарник Чиляк.