Саймон Терни - Калигула

Когда пришла зима, я устроила себе убежище в термах, потому что отапливать всю огромную виллу было трудно и расточительно. Из терм я выходила только для того, чтобы приготовить еды. Кровать я себе сделала в каменной ванне, уложив туда все одеяла и подушки, которые смогла отыскать в доме. Никогда у меня не было более удобной постели. Аподитерий – предбанник – стал моей дневной комнатой, где я ела, отдыхала и медленно сходила с ума.

Мать изредка заглядывала ко мне в термы, но для своих кратких визитов она предпочитала триклиний. Поскольку я старалась не ходить в нетопленые части виллы, наши встречи почти прекратились.

Тем декабрьским утром я жадно поглощала жареную козлятину. Да, я стала еще и мясником в моем самодостаточном безумии, а те козы горько пожалели о том, что подошли слишком близко к вилле. Мясо не пропеклось, но я сумела приготовить вполне съедобный яблочный соус, и он очень украсил неудавшееся и незатейливое блюдо.

Еду я запивала кислым вином. Кувшин для воды давно стоял забытый в дальнем углу. Отдающую уксусом жидкость я предпочитала пить неразбавленной. Утреннего похмелья я не знала уже несколько месяцев.

Внезапно вдалеке послышался стук копыт. Я схватила тарелку с жестким мясом, в другую руку взяла чашу, подумала, зачерпнула побольше вина, залпом его проглотила и только потом рискнула выскочить из теплых терм в промерзшую виллу. На бегу я прикидывала, чего ожидать. Муж, я была уверена, больше не захочет меня видеть. И вряд ли мое освобождение входит в планы Калигулы. Значит, скорее всего, это прибыли палачи.

Когда я открыла дверь, в лицо мне немедленно вцепился ледяной ветер с моря. Меня пробрала дрожь. Но я готова была стерпеть любой холод, так как взгляд мой впился в знакомую фигуру Виниция во главе маленького отряда наемников. Мной овладела невероятная комбинация чувств, ничего похожего я в жизни не испытывала. Надежда и страх, ненависть и желание, стремление побежать к нему и потребность оттянуть встречу. Я искренне хотела видеть мужа, обнимать, любить. И хотела спрятаться от него, облить презрением и ненавистью, ведь он переходил на сторону противников моего брата.

Виниций спешился в саду, прошел по дорожке, хрустя гравием, и остановился передо мной. Все еще не говоря мне ни слова, он взмахом приказал своему отряду заняться собой, и они повели лошадей в ту часть виллы, где когда-то обитали рабы и прислуга.

Внимание мужа привлекло маленькое патио за цветником. В прошлые его приезды оно было увито зеленью, теперь же между колоннами торчали редкие сухие ветки. Он перевел взгляд на меня и вопросительно поднял бровь.

– У меня больше нет рабов. Один повесился, второй утонул. Я сама их похоронила. Оба они покоятся в мавзолее из камней, который я сложила у скалы, выходящей к морю. Не думала увидеть тебя здесь.

Виниций кивнул со странным видом, потом подошел ближе и взял за руку. Я чуть не отпрянула от его прикосновения. Он повел меня внутрь дома, где сначала хотел скинуть накидку, но быстро передумал. Я тем временем глотнула вина прямо из кувшина, чем вызвала у мужа легкое недоумение, смешанное с отвращением.

– Почему здесь так холодно?

– Я не могу заготовить больше дров. Хватает лишь на одну печь – в термах.

– Ты сама рубишь дрова?

– Что мне остается? Я же не хочу замерзнуть.

– Я найду кого-нибудь в деревне, чтобы приходили тебе помогать. Назначу им хорошую плату.

– Марк Виниций, мне не нужны твои подачки. Я дочь Германика, а не какая-то бесхарактерная рохля, и вполне способна позаботиться о себе. – Чтобы проиллюстрировать сказанное, я зубами оторвала от кости кусок мяса – почти без усилий.

С удивлением он проследовал за мной в термы, где теперь стояла практически вся хорошая мебель виллы. При входе я скинула туфли, поскольку давно научилась нагревать полы до приятной температуры, которая не обжигает ноги. Виниций огляделся. Он не скрывал, что мое умение выживать произвело на него большое впечатление. Потом опустился на табурет и откашлялся.

– В Риме все идет к развязке, – сказал он обыденным тоном.

– И ты подумал, что стоит нарушить мое уединение и помучить меня осознанием собственной беспомощности?

– Да, – поморщился Виниций, – у меня были сомнения в том, выйдет ли что-то хорошее, если я приеду. Но какие бы противоречия ни разделяли нас, ты моя жена, и я люблю тебя, люблю с того самого дня, когда мы стояли на берегу моря в Анциуме и слушали поздравительные речи. Наш мир вот-вот изменится, и я не могу действовать, не получив твоего благословения – или проклятия. – Подобное вступление не предвещало ничего хорошего… – Ты знаешь старого Вителлия? Не того толстяка, который увлекался скачками и одно время все лип к твоему брату, а его отца, Луция Вителлия?