Саймон Терни - Калигула

Виниций вскочил на ноги и, не оборачиваясь, выбежал из дому.

Я плакала много часов напролет, умоляя тень матери прийти и утешить меня. Наконец рыдания стихли, ко мне вновь вернулась способность более-менее разумно мыслить. Я сожалела о том, что наша встреча с Виницием закончилась ссорой, но никакие мои слезы не отменят клятву, данную мной годы назад, когда мы все выстроились для церемонии бракосочетания по велению коварного Тиберия. Я тогда поклялась, что брак никогда не встанет между мной и моей семьей. Прежде всего я сестра императора, и хотя узкая полоска кольца связала нас с Виницием, с братом меня роднила горячая кровь Юлиев и два десятилетия выживания в смертельно опасной среде.

Я решила, что видела Виниция в последний раз.

Я ошиблась.

Когда мой супруг приехал вновь, остров покрывала искристая пелена инея, а я куталась в одеяла в термах моей тюрьмы. Мне пришлось перебраться туда и обустроить там маленький дом внутри просторной виллы. Кошмары, бывшие моими спутниками уже полтора года, лишили меня здорового цвета лица, оставив взамен воспаленные, безумные глаза и впалые, как у скелета, щеки, иссушили мышцы и сделали похожей на выходца с того света.

Со времени последнего визита Виниция мои умственные способности тоже заметно ослабели. Тогда я этого не понимала, разумеется, но как иначе объяснить, что я стала есть пищу в зависимости от ее цвета: от красного к зеленому? Я вырыла канаву вокруг одной из клумб, но совершенно не помню зачем. Кажется, это было как-то связано с конницей. Я много говорила вслух, иногда с тенью нерегулярно навещавшей меня матери, которая кивала мне в знак согласия, а иногда просто в пустоту, лишь бы нарушить мертвую тишину на вилле. Рабы способны были только на односложные ответы, и я довольно быстро решила, что лучше вообще не разговаривать, чем такая беседа.

Лекарь назвал бы меня сумасшедшей. И наверное, был бы прав.

Меня потрясла смерть Хориона. Этот вечно недовольный, вялый раб, который прислуживал мне на Пандатарии четыре месяца, покончил с собой, не вынеся одиночества, высокомерного поведения стражников и моего помешательства. Что тут говорить: мои вопли посреди ночи кого угодно довели бы до самоубийства. И это притом, что у него был друг. А у меня – никого. Настал день, когда Хорион просто не выдержал, перекинул через балку кусок веревки, сделал петлю на конце и выдавил из себя жизнь. Полагаю, рабу и так нет особых причин радоваться жизни, а у Хориона положение было похуже, чем у многих.

Неделю спустя я обнаружила Анния, второго раба, плавающим в декоративном пруду с самым блаженным выражением на лице. Если раньше, имея двух рабов, я считала себя одинокой, то теперь мне пришлось выучить новый трудный урок: надо ценить, что имеешь. Раз в день я видела одного из шести озлобленных незадачливых наемников, которые редко снисходили до того, чтобы обменяться со мной хотя бы словом. Я спрашивала их, дадут ли мне нового раба. Ответа не получила. Я не могла избавиться от сомнений в том, что известие о моих утратах достигло материка. Итак, моим единственным собеседником был то ли призрак, то ли плод воображения. Я благословляла богов за то, что у меня есть хотя бы эта точка фокуса; в противном случае я бы окончательно сошла с ума.

Других слуг так и не появилось, и мне пришлось осваивать совершенно новые для меня навыки: добычу, обработку и приготовление пищи. Путем проб и ошибок я училась печь хлеб. Плоды моих первых экспериментов варьировались от липкой жижи, которая застывала на столе бетоном и, должно быть, до сих пор там лежит, до штуковин, которыми легионеры с удовольствием стреляли бы из баллисты. Мое полное одиночество открыло мне глаза на то, сколь избалованы мы, высшие сословия. И я по-новому, с пониманием и даже сочувствием, взглянула на тех, кто нам служит. И наконец, у меня появилось представление о том, как моя мать умирала здесь от голода. Я сама была истощена и болезненно худа, а ведь пока я провела в изгнании лишь малую часть того времени, что жила здесь она. Прислуживали ли ей рабы? Разговаривала ли она с тенью отца? Раскрашивала ли мраморные бюсты? Пекла ли несъедобный хлеб?

Той осенью я впервые срубила дерево. Оно не было большим – скорее разросшийся куст. Но после этого я бралась только за тонкие ветки. С пустым желудком и усохшими мышцами рубка оказалась изнурительным делом, но если хочется тепла в зимнюю непогоду, выбора не остается. Однажды я, совершенно измученная, попросила стражника привезти мне дров или угля. Он насмешливо фыркнул и заявил, что ему платят за присмотр, а не за обеспечение меня дровами.