Саймон Терни - Калигула

На следующий день, когда мы уединились в триклинии (рабов отправили заниматься хозяйством), настало время поговорить. Виниций уселся на кушетку, я подала ему вина, вдвое разбавленного водой, чтобы скрыть резкий привкус низкосортного напитка, и он начал:

– В Риме дела идут все хуже…

Я нахмурилась. Меня сослали на скалистый островок посреди океана, впервые за три месяца я вижу своего мужа, так неужели же стану переживать о том, что там происходит в Риме? Ты сильно ошибся в своих ожиданиях, милый муженек. Да Рим может рассыпаться на куски, мне все равно! Впрочем, это не совсем так. Несмотря ни на что, я все еще любила брата. А он часть Рима. В какой-то степени он и есть Рим.

Я вдруг поняла, что муж смотрит на меня как завороженный. Должно быть, все эти рассуждения и эмоции отражались на моем лице. У меня так долго не было необходимости прятать их от кого-либо, что я попросту разучилась это делать.

– Ливилла, я разрываюсь.

– В чем дело?

Виниций вздохнул:

– Я люблю Гая. И всегда любил. Я считаю его братом, и не только вследствие семейных связей. Нет человека более дорогого моему сердцу, и мне тяжело осознавать, что ты, моя любимая жена, и он не можете быть вместе, а я не могу быть с вами обоими! – Некая тень в его взгляде подсказывала, что на самом деле его тревожит нечто иное, и я терпеливо ждала. – Но и Рим я тоже люблю. Я поддерживаю твоего брата и был верен ему, несмотря на растущие сомнения в том, что он идет правильным путем. И еще я верен Риму, и Рим должен быть сохранен любой ценой. А пока Калигула и сенат воюют, Рим гибнет.

Я опустилась рядом с ним на кушетку:

– Народ его обожает. Я помню, как восторгались зрители в Путеолах. Они превозносят брата до небес больше, чем когда-либо. Сенаторы как могли препятствовали ему, но Калигула переиграл их. Более того, устроенные ими помехи он умудрялся обратить себе на пользу. И его поддерживает армия. – Я старалась не вспоминать о мятеже в северных легионах, о катящихся по земле головах, о тонущих трибунах…

– Ливилла, армии и плебса недостаточно. Да, среди них Калигула – самый популярный правитель Рима со времен Цезаря, но простолюдины и солдаты – это еще не весь Рим. Они только его часть. Есть сенат, консулы, всадники… вот кто настоящие хребет и мышцы империи. А их систематически уничтожают. Рим не сможет существовать в том виде, в котором представляет его себе Гай.

Я потерла холодные ладони:

– Агриппа говорил мне на заливе, что ты присматриваешь за братом, играешь роль его совести.

– Так и есть. Но не представляешь, до чего это сложно. Я могу уберечь его от каких-то крайностей, но он слушает не только меня, но и армию, и народ, и вольноотпущенников вроде Каллиста и Протогена. И Антиох с Агриппой отнюдь не помогают, потому что их монархические обычаи нам не подходят, и от всех их советов только хуже. – Он потянулся ко мне и схватил за руки. – Ливилла, в сенате осталось всего пятьдесят человек. Пропасть между ним и твоим братом непреодолима. Сенаторские семьи, пережившие бесчисленные репрессии, бежали из Рима как можно дальше и живут в добровольном изгнании, надеясь уберечь своих близких от полного истребления. В Риме от имени императора хозяйничают солдаты и вольноотпущенники. Я пытался объяснить ему все это, но он убежден в том, что сенат разрушает Рим и потому должен исчезнуть с лица земли. На публике он, разумеется, ничего подобного не говорит. Все-таки Гай очень умен. Твой брат завоевал себе еще бо́льшую популярность, когда вернулся в Рим и положил конец кровавым расправам Веспасиана – расправам, которые сам инициировал. Нельзя же винить в убийстве собаку, если на жертву ее натравил хозяин. Однако и после того, как Веспасиана призвали к ноге, кровь продолжает литься, просто вдали от глаз публики. Дело в том, что выживание теперь напрямую зависит от расположения императора, и в надежде ему угодить аристократы Рима убивают один другого по собственной воле. Семейства, которые основали Рим и направляли его через века смуты и войн, нынче режут друг друга, словно выбракованный скот. Смотреть на это невозможно!

Я не могла решить, как относиться к услышанному. Брата я любила, а знатные римские семьи очень мало сделали для того, чтобы я прониклась к ним симпатией. Сколько раз они пытались уничтожить нашу семью и убить Гая! Честно говоря, его точку зрения я понимала. Но потом вдруг вспомнила безжизненные взоры множества благородных воинов, смотрящих на меня с морского дна, и содрогнулась. Готова ли я увидеть, как Риму сломают хребет?