Саймон Терни - Калигула

Потом я принялась за прополку. Вот это у меня отлично получалось. Я орудовала в саду, как Веспасиан в Риме: обезглавливала гордые растения, охапками вырезала пышные сорняки. Когда же особенно усердно расправлялась с неугодными травами, мне даже слышались крики и мольбы о пощаде. Одиночество… Что тут поделаешь!

Через несколько недель сад приобрел ухоженный вид. Однажды, мучимая скукой, я притащила отовсюду различные фрагменты скульптур и раскрасила их всеми цветами радуги. В качестве красок использовала все, что попалось мне под руку и что можно было растолочь и смешать с водой. Получилось пестро и неумело, как будто баловался ребенок. Тогда я сама решила поэкспериментировать со скульптурой. Отыскала в сарае старое зубило и взялась за дело. В результате некий государственный деятель с серьезным лицом обзавелся курносым носом, одной губой, трещиной в щеке и лишился уха, да и остальным повезло не больше. Свои мраморные творения я гордо расставила в обновленном саду. Правда, на следующий день убрала их, вдруг поняв, как жутко выглядит с ними вилла.

Пока я работала руками, в голове рождались незатейливые песенки. Подобрать рифмы мне почти никогда не удавалось, зато содержание песен вызывало интерес. Оно отражало то, чем занят был в тот момент мой мозг, а значит, в песне могло говориться о природе заточения, о муках предательства, о потере семьи, о разлуке с любимым, о том, почему жужжат пчелы, и так далее. Да, после трех месяцев наедине с самой собой я определенно начала сходить с ума.

Пришла осень, а я все так же трудилась в саду, а когда уставала возиться с растениями, то присаживалась и позволяла неяркому солнцу ласкать мою кожу под пение птиц и мягкий шум прибоя. Думаю, Пандатария была далеко не худшей тюрьмой. Полагаю, это мог бы подтвердить любой из тех сенаторов, которые успевали провести всего одну ночь под замком, а наутро их головы уже катились по ступеням на Форум.

До сего дня я так и не поняла: обитал на вилле лемур – темный неупокоенный дух моей матери – или это одиночество так повлияло на мой слабый ум. Так или иначе, однажды утром я, изнуренная и серая после очередной бессонной ночи, вышла из своих покоев и увидела в триклинии свою мать с маленькими непослушными колечками волос, выпадающими из тугой прически. На ней была надета все та же стола шафранного цвета и темно-синяя палла. Я и раньше замечала какую-то тень, но в этот раз я видела мать совершенно ясно. Выглядела она здоровой, но печальной, и кожа у нее была странно бледной. Надо сказать, ее появление не столько напугало меня, сколько утешило, и я заговорила с ней. К моему огорчению, мать не ответила, но казалось, что она меня слышит. Я не рискнула прикоснуться к ней, но очень хотела. Меня страшила мысль, что рука пройдет сквозь нее в пустоту. Потом я ощутила жажду и вышла из комнаты за водой. Когда же вернулась, мать исчезла.

После я видела ее еще не раз. Она стала моим нечастым молчаливым гостем, и я настолько привыкла к ее появлениям, что даже начала разговаривать с ней, делиться чувствами и мыслями. Наконец-то мои беспорядочные, бесконечные внутренние монологи нашли своего слушателя.

Так прошло три с лишним месяца, и за все это время я не видела никого, кроме шести хмурых наемников, стерегущих остров, двух рабов и моей призрачной матери. Но вот как-то к вечеру я ощутила какое-то движение. Когда долго живешь в тишине и одиночестве, то становишься очень чувствительным к любым переменам. Я поспешила к дверям. К вилле скакали несколько всадников. Пятеро из них были солдатами в полном боевом снаряжении… а шестой – моим мужем! Меня переполнило ликование, и я забыла обо всем. В момент его приезда я перекусывала фруктами и пила кислое вино из подвалов виллы, обсуждая с матерью природу сорняков – в одностороннем порядке. Пандатария приучила меня к плохому вину настолько, что я даже не считала нужным разбавлять его водой и после того лета уже не могла пить приличное вино. Сладость и хмель мне с тех пор не по вкусу.

Мой муж соскочил с коня, подбежал к двери и обнял меня. Никогда я не испытывала такой благодарности за простое объятие. После нескольких счастливых мгновений он отстранился от меня и отдал пару команд своим людям, отправив их на ночлег в деревню. Вдвоем мы вошли в дом.

Виниций привез мне целую гору новостей, но, конечно, тогда я ни одной из них не услышала. Вечер принадлежал нам, и только нам. Бывали у нас разлуки и подлиннее. Но раньше я была свободной и имела множество занятий, чтобы отвлечься и не слишком скучать по мужу, теперь же, в моей островной тюрьме, этой роскоши меня лишили. Я и не знала, что можно так сильно истосковаться по кому-то. Ночью мы возлегли на мое ложе как муж и жена, и на несколько коротких часов жизнь стала чуть менее тягостна.