Ганс Эйнсле - Я, Минос, царь Крита

— Вот здорово, — ликовал я. — Оружие, лошади, собаки, сражения, охота и прекрасные женщины!

На одном из поворотов — Келиос так правил лошадьми, словно участвовал в состязании колесниц — Айза потеряла равновесие и обеими руками уцепилась за меня.

— Ты ещё любишь меня? — неуверенно спросила она, подставляя мне губы.

— Очень, — негромко произнёс я в ответ.

— И Пасифаю?

Я криво усмехнулся.

— Ты ведь знаешь её. Она одевается, будто мумия, и ко многим вещам совершенно безразлична. Мне пришлось жениться на ней, потому что она — единственная дочь царя, которого отец очень ценит. Кроме того, её отец — важная персона в Микенах. Я должен был повиноваться своему отцу и... — я страстно поцеловал её, — и вот у меня жена, холодная и бесчувственная, словно камни дворца, в котором она выросла.

— Гелике ещё приходит к тебе? — спросила она, взглянув на меня почти раболепно. При этом она задела Келиоса. Случайно это получилось, или она сделала это намеренно, чтобы привлечь его внимание к нашему разговору?

— Я не люблю Гелике, — добавила она.

Я заметил, как ожесточилось лицо Келиоса. Он выдвинул подбородок, словно опять готовился к борьбе. Боялся ли я его? Я с ужасом припомнил, как мы с ним недавно орудовали кинжалами, и так и не мог понять, почему не решился тогда казнить его.

— О чём ты думаешь? Почему у тебя такое злое лицо? Ведь могу же я признаться, что не люблю Гелике?

Случайно или нет, но говорила она очень громко.

Потом она взяла мой лук и попробовала натянуть его.

— Кажется, он сделан из рогов дикой козы? — спросила она, и мне почудилось, что она произнесла эту фразу, лишь бы что-то сказать.

Я кивнул и стал любоваться, как искусно Келиос управляется с лошадьми.

Мы проезжали мимо склона, заросшего кустарником и покрытого невысокими деревьями.

— Косуля! — крикнул Келиос, показав бичом вправо, и принялся нахлёстывать лошадей. Те заржали, а по дну долины промелькнуло, словно тень, стадо косуль.

— Стреляй, стреляй! — взвизгнула Айза, затопала от радости ногами и начала обнимать меня, так что в цель попала только четвёртая моя стрела.

Домой мы возвратились с одной-единственной косулей.

Когда мне исполнился двадцать один год, мне разрешили принимать участие в важных заседаниях и переговорах. Однажды прибыл какой-то египетский министр, преподнёсший моему отцу в качестве подарка от своей страны чудесные меха, два огромных слоновьих бивня и трёх рабынь.

— Покажи мне этих девушек! — попросил отец и мельком взглянул на меня. Я знал его привычки. Когда он так внимательно смотрит на меня, значит, за этим что-то кроется.

Невысокая полноватая девица была родом из Анатолии, вторая оказалась такой чёрной, с такими густыми вьющимися волосами, что её происхождение не вызывало ни малейшего сомнения. Потом я взглянул на третью рабыню. Бледная, с длинными и густыми чёрными волосами, она мне очень понравилась.

Я взглядом попросил разрешения у отца. Он утвердительно кивнул, и на губах заиграла поощрительная улыбка.

— Кто ты? — спросил я девушку и хотел взять её за руку.

— Не будь таким дерзким, — грубо пресекла она мою попытку.

— Она иудейка, — пояснил египтянин.

— Иудейка? — испуганно воскликнул один из придворных.

Другой пошутил:

— Что за беда? Ты думаешь, что иудейка не так сладка, как египтянка? Просто они более гордые, и по этой причине с ними труднее... — он задумался, подыскивая подходящие слова, — иметь дело, но это придаёт их любви особую прелесть.

Кто-то из свиты отца, окружавшей его трон, неприязненно заметил:

— Женщина Израиля скорее умрёт, чем согласится лечь. Иудеи едят свинину и убивают кошек. По-моему, это вовсе не так уж плохо, потому что свинина...

— Глупости, — перебил его чиновник. — Свинину они не едят и кошек не убивают. Я бы с удовольствием взял иудейку в свой гарем.

Я с вожделением смотрел на девушку.

— Как твоё имя и сколько тебе лет? — спросил я.

— Не смей притрагиваться ко мне. Твоей любовницей я никогда не стану...

— С чего ты это взяла? — Я был поражён.

— Ты смотришь на меня так, словно я уже лежу в твоей постели.

Эта девушка нравилась мне всё больше и больше.

— Сколько тебе лет? — снова спросил я.

Она помолчала, потом разжала губы, и я испугался, что она покажет мне язык.

— Во время исхода моего народа из Египта мне было шесть лет. Не знаю, умеешь ли ты считать. Сейчас мне тридцать лет.

— Не может быть, — удивился я, — я в это не верю!