Эдвард Резерфорд - Дублин

— Мне пришлось здорово стукнуть его по голове пистолетом, — начал объяснять Макгоуэн, когда все трое закрылись в спальне. — Потом я заткнул ему рот кляпом, связал и оставил в переулке, молясь, чтобы никто не нашел его до моего возвращения. Думал взять повозку у себя дома, но тут — слава Провидению! — я узнал вашу карету.

— Но восстание… — слабым голосом произнес Уильям.

— Все кончено, Уильям. Ты сам видел, что все рушится, еще до того, как ушел Эммет. Сейчас на улицах только разная пьянь. Они уже убили нескольких ни в чем не повинных людей и едва не убили твою бабушку. Тебе сейчас следует отдохнуть. Никто не знает, кто ты такой, и это только к лучшему. Мы решим, что делать, к утру, когда будем знать больше.

План разработала Джорджиана. На следующее утро она сама отправилась в Дублинский замок, чтобы заняться расспросами. Потом громко заявила там чиновникам, а после и слугам, когда вернулась домой, что ни дня больше не останется в Дублине, если правительство не в состоянии поддерживать порядок. Она практически приказала Макгоуэну сопровождать ее в Маунт-Уолш и взять с собой племянника. К концу утра они уже были в пути.

Ночь они провели в Уиклоу, где Макгоуэн занялся расспросами. А утром леди Маунтуолш закапризничала и пожелала сесть на корабль, который в тот день уходил в Бристоль. Племянник Макгоуэна должен был отправиться с ней в качестве слуги. Когда они высадились в Бристоле, молодой человек переоделся — между пристанью и гостиницей — и теперь уже был ее внуком Уильямом. Через неделю, имея при себе личные письма Джорджианы к ее родне в Филадельфии и доверительные письма к нескольким торговым домам, достопочтенный Уильям Уолш, который, насколько было известно, уже несколько лет не бывал в Ирландии, взошел на палубу корабля, отправлявшегося в Америку.

— Как только мы будем уверены, что тебя никто не выдал, ты сможешь вернуться, — сказала Джорджиана внуку.

Восстание Роберта Эммета было весьма коротким. И как восстание оно потерпело полный крах. Люди из Уэксфорда, полночи искавшие Эммета, в конце концов разошлись в разные стороны, как и все остальные. Рассел, Гамильтон и их друзья поняли, что в Ульстере весьма скептично смотрят на перспективу события — на что были причины, — и в итоге Ульстер так и не восстал. Толпы на дублинских улицах просто разогнали солдаты, но не раньше, чем пьяницы успели убить нескольких человек, включая одного судью и одного церковника, чему Джорджиана сама была свидетельницей. Около дюжины человек с копьями арестовали, и бóльшую часть из них позже казнили. Других выслали из страны. Но это и все. Хотя правительство еще несколько недель ожидало беспорядков.

Но ничего не случилось, вожди исчезли, Наполеона же интересовали другие дела. Почти все руководители бунта, кроме двоих, растаяли за границей.

Эммет остался в Ирландии. Хотя его терзало чувство вины за бессмысленные смерти, все же главной причиной того, что он остался поблизости от Ратфарнема, была Сара Карран, девушка, за которой он ухаживал. Он умолял ее бежать с ним в Америку. Если бы она согласилась, он эмигрировал бы и превратился бы для истории в имя, которое упоминается в сносках. Но вышло так, что его нашли и арестовали через месяц с небольшим после неудачной попытки восстания.

Шестнадцатилетнюю девушку, которая смотрела за его домом, тоже бросили в тюрьму. Поскольку она была дочерью простого фермера, на допросах с ней не церемонились. Однако по отношению к Саре Карран власти вели себя прилично: ее допрашивали весьма вежливо, как дочь джентльмена. Но и она подверглась наказанию за любовь к Роберту Эммету. Ее отец, адвокат с либеральными взглядами, теперь был полон желания продемонстрировать свою преданность властям, а потому выгнал дочь из дому и навсегда отказался от нее.

Произошло и еще одно несчастье. Рассел, настаивавший на продолжении восстания, но не сумевший поднять Ульстер, вернулся в Дублин в тщетной надежде спасти Эммета из тюрьмы. Там его схватили и казнили. Некоторые его друзья полагали, что он сам искал мученической смерти.

Но для Джорджианы все это в целом выглядело как одно величайшее несчастье. Прошло совсем немного времени, и правительство, исказив древнее пророчество, заявило, что бунт целиком и полностью был делом рук католиков.

— Да как они могут такое говорить! — возмущался Макгоуэн. — Ведь Эммет — протестант, а именно он стоял во главе заговора! Не понимаю.

И даже консервативную Римскую церковь обвинили в соучастии, поскольку, доказывали власти, заговорщики наверняка должны были обо всем рассказывать своим священникам на исповеди. В общем, дух Геркулеса по-прежнему витал над господствующим меньшинством.