Эдвард Резерфорд - Дублин

Но вот сам лорд Маунтуолш был мертв.

Прошла неделя, прежде чем определенный запах заставил людей по соседству искать его источник. К тому времени уже было известно об исчезновении лорда. Джорджиана лично отправилась на опознание. В том, что кто-то из бунтовщиков убил столь ненавистного представителя власти, не было ничего удивительного, но вот как он вообще забрел в такое место, осталось загадкой. Его слуги только и знали, что он ушел из дому в спешке. А военный патруль, осматривавший склады в конце ночи бунта, доложил об обнаружении пустого двухколесного кеба, кого-то ожидавшего. Но позже кеб исчез, а кебмена так и не нашли. Так что все это осталось тайной, но Джорджиана не испытывала желания ее раскрывать.

— На самом деле, — частенько повторяла она по мере того, как шло время, — в итоге победил молодой Эммет.

И действительно, хотя при жизни Роберту Эммету не слишком везло, история приготовила ему место в пантеоне героев. В том сентябре, когда Эммета судили, он пренебрег защитой, но, когда его объявили виновным, потребовал дать ему последнее слово и произнес речь, которую услышала вся Ирландия и которой восхищались даже его обвинители.

— Я была там, — с удовольствием напоминала Джорджиана знакомым. — Судья пытался его перебить, но он сказал все до конца. И какой же у него был талант! Я слышала и Граттана, и многих других, но Эммет превзошел их всех.

Эммет, используя все то, что уже писал в своих манифестах, но добавив еще и то, что подсказало ему вдохновение в последний момент, так завершил свою речь, что она вошла в анналы национальных легенд. И заявил, что просит лишь одного: покинуть этот мир в тишине. Его благородные мотивы не нуждались в объяснении.

Пусть и они, и я отдохнем во мраке и мире, и пусть моя могила остается необозначенной, пока не придут другие времена и другие люди, способные судить справедливо. Когда моя страна займет свое место среди народов земли, тогда, но не ранее, пусть напишут для меня эпитафию.

Его слова породили эхо, и этот отзвук никогда уже не затихал в сердце Ирландии.

В марте следующего года Уильям Уолш, живший в Филадельфии, был весьма удивлен, получив от бабушки письмо, в котором, прежде всего, говорилось о том, что следствие по делу о бунте завершено, а его имя ни разу так и не было упомянуто и он может спокойно возвращаться домой. А во-вторых, бабушка сообщала, что он должен вернуться немедленно, потому что теперь стал графом Маунтуолшем.

На свете не было никого лучше ее отца. Когда он подхватывал ее большими сильными руками и смотрел на нее смеющимися глазами, она знала: во всем графстве Клэр нет больше таких храбрых и сильных людей.

И потому от слов матери, высказавшей опасения по поводу того, что может сделать с ним агент мистер Каллан, Морин просто отмахнулась. Отец мог раздавить маленького мистера Каллана одной рукой, подумала она.

Не многие решились бы бросить вызов Имонну Мэддену. Он был младшим из четверых братьев, но самым крупным. И все они были гордыми.

— С отцовской стороны есть Мэддены, владеющие замечательными поместьями во многих частях Ирландии. С материнской стороны мы потомки самого Бриана Бору, — говорил Морин отец. — Ну, вместе с другими О’Брайенами, конечно, — допускал он.

В богатых зеленых землях у Лимерика знатный О’Брайен владел огромным замком и имением Дромоленд. Несколько крупных землевладельцев О’Брайенов жили в Клэре. Семья его матери, возможно, и была всего лишь семьей скромных фермеров-арендаторов, но все равно они чувствовали себя пусть отдаленными, но потомками того же великого рода.

Имонн был не только крупным и сильным, но и бегал как олень. И любил хёрлинг: он мог поймать мяч в воздухе и тут же помчаться с ним, и все это происходило в едином движении, изумлявшем зрителей.

— Твой отец еще и прекрасный танцор, — говорила Морин ее мать.

В молодости Имонн, до женитьбы на матери Морин, прославился своими буйными проказами и выходками. Лет десять назад один лендлорд, живший в нескольких милях от них, через месяц после смерти мужа угрожал вдове выгнать ее из дома, так у него сгорел амбар, а несколько коров каким-то образом покалечились темной ночью. Лендлорд понял послание, вдова осталась в своем доме и была освобождена от платы. Большинство людей верили, что налет возглавлял Имонн Мэдден, и это сделало его чем-то вроде героя среди местных.

Подобное грубое незаконное правосудие вообще было частью деревенской жизни. Иногда даже доходило до местных бунтов, но чаще ограничивалось отдельными инцидентами. В различные времена и в разных местах люди объединялись в группы, получавшие название «Риббонмен» или «Уайтбойс». Но каким бы ни было прошлое Имонна Мэддена, теперь он не стремился к насилию.