Айбек - Навои

— А кроме царевича, о ком вы еще беспокоитесь? — резко спросил Навои.

Маджд-ад-дин отвел глаза.

— Другие соображения не имеют значения, — сухо ответил он.

— Слава аллаху, в нашей стране есть правительство, — сурово сказал Навои, — есть султан, есть закон и права. Если кто-нибудь совершит преступление, он должен быть подвергнут соответствующему наказанию. Без этого невозможно наладить жизнь. И никто не может требовать для себя особых прав.

— Во всяком случае, необходимо испросить разрешение царевича Музаффара-мирзы, — с достоинством произнес Низам-аль-Мульк.

— Наш царевич будет очень обижен. Я знаю, что он думает, — сказал Туганбек, отворачивая лицо в сторону.

Навои неприязненно посмотрел на него и сказал Низам-аль-Мульку: «Царевич сам обязан отдать приказ о казни преступника, пролившего кровь невинного человека. Если Музаффар-мирза, по молодости лет не понимает этого, его надо научить. Нет большего преступления, нем покрывать преступников».

Лицо Навои пылало гневом. — Если тщательно расследовать этот случай, окажется, что все происшедшее — последствие опьянения. Есть ли смысл бросать из-за этого в тюрьму достойных людей? — нервно подергиваясь, возвысил голос Маджд-ад-дин.

— Достойных людей?! — иронически воскликнул Навои. — Какое может быть достоинство у хищников, обагривших руки невинной кровью? Друг мой, — обратился он к одному из писцов, — напишите приказ городскому даруге о немедленном задержании преступников.

Молодой, писец поклонился. Он немедленно написал приказ, внимательно перечитал его и подал поэту. Кроме Навои, подписались и приложили печати Низам-аль-Мульк и еще два бека. Поэт положил приказ в карман и уверенной поступью направился к выходу.

Поздняя осень. Ленивая зима еще не дала себя почувствовать; время от времени перепадают дожди и наполняют желоба бурливыми потоками воды. Пешеходы вязнут в грязи на улицах «единственной в обитаемом мире столицы». Но небо снова быстро голубеет и снова солнце пригревает по-весеннему. В садах деревья переливаются золотом, листья безмолвно осыпаются, целуя влажную землю.

Навои бродил по аллеям, любуясь увядающей красотой осени и размышляя о переменах в природе и жизни. Появился нукер и сообщил, что конь для путешествия готов. Поэт словно впервые услышал, что нужно ехать в Мерв к султану. Он нерешительно сказал: «Сейчас иду», — и продолжал свою медленную прогулку. Поговорив с садовниками и другими слугами, погладив по голове кувыркавшихся в траве детишек, он вынул из кармана горсть золота и серебра и, по обычаю путешественников, оделил всех. Дети, обрадованные, прыгали по аллеям, сжимая деньги в руках и поддразнивая друг друга; взрослые с искренней любовью прощались с хозяином, желая ему счастливого пути.

Вернувшись в дом, Навои надел теплый чекмень, шапку. Он позвал Шейха Бахлула и Сахиба Даро и отдал им последние распоряжения, потом осведомился о поклаже и людях, которые должны были выехать за ним следом и сопровождать его в пути. Выйдя во двор, он увидел друзей, пришедших проводить его, — Асифи, Шейхима Сухейли, Мир Муртаза, Атауллу, Земани, Ходжу Фасых-ад-дина, Султанмурада, Пеклевана Мухаммеда Сайида. Друзья обступили поэта.

Навои было жаль разлучаться с близкими людьми. Он постоял несколько минут, разговаривая с ними и стараясь сказать каждому что-либо приятное; Мир Муртазу и Султанмурада поэт попросил прислать в Мерв рукопись своего нового труда, когда он будет закончен. Внимание друзей немного рассеяло его печаль.

Выехав из города, поэт направил коня не прямо на мервскую дорогу, а к гробнице Сад-ад-дина Кашгари.

Джами, как всегда, встретил, его радостно. Навои еще не успел сойти с коня, как великий старец сказал со свойственной ему мягкостью:

— Теперь вы заставляете нас обратить взоры к Мерву.

— Что поделаешь! Не поехать было невозможно. Но разве высокий господин знает уже об этом?

— Вчера у нас было несколько царевичей и сыновей беков, я слышал это от них, — ответил Джами и решительно добавил: —Приказ государя. Наш долг повиноваться.

— Еще более священная обязанность — охранять независимость сердца и ума, — проговорил Навои.

Джами, который был осведомлен о кознях Маджд-ад-дина и его приспешников, очень терзался этим. Мерзкие руки, стремившиеся запятнать чистый облик великого поэта, вызывали у него отвращение. Однако Джами, веря в светлый ум поэта и великое значение начатого им дела, был убежден, что Навои, находясь на высоком посту, может принести пользу народу, обуздать грубую силу, уменьшить угнетение. Поэтому он не одобрял его стремления отойти от государственных дел.