Петер Пранге - Княгиня

А что, если написать княгине?

Решительно вскочив, он схватил перо и бумагу и стал торопливо, строчку за строчкой выписывать пламенные признания. Раскрасневшись от охватившего его жара, Лоренцо исписывал страницу за страницей, но вдруг бушевавший в нем огонь угас, и рука, только что стремительно носившаяся по бумаге, опережая мысли, бессильно поникла. Отчего он не мел больше писать? Из боязни себя? Из стыда показаться ей на глаза в нынешнем своем состоянии и положении? Нет, все куда хуже. Они не могли, не имели права больше встречаться! Его любовь — свершившийся факт, она пережила начало, развитие и финал, уподобившись сказочному цветку, расцветавшему всего на одну ночь, чтобы уже на рассвете безвозвратно увянуть. Это было игрой в догонялки — Кларисса убегала, он силился ее догнать, оба торжествующе штурмовали гору, стремясь оказаться на ее вершине, обогнав друг друга, а потом вдруг будто из ничего перед ними разверзлась пропасть, про пасть совершеннейшего и полнейшего счастья. Он позвал ее. и они вместе бросились вниз, в эту пропасть без дна, падая все глубже и глубже…

Лоренцо тряхнул головой. Нет, моменты, подобные этому, случаются лишь раз в жизни. Новая встреча ничего, кроме горького разочарования, им не сулит. Разочарование путника, завидевшего оазис и тут же уразумевшего, что это всего лишь мираж. Лоренцо разорвал свое неоконченное послание на клочки, как и все предшествующие, написанные им за последние дни и недели.

Каменный взор был прикован к нему, Бернини ощущал его как палящее солнце на коже. Святая Тереза. Что же было в этом взоре? Вопрос? Упрек? Чувствуя, что больше не в силах выносить охватившую его боль, Лоренцо поднялся из-за письменного стола и неуверенно, колеблясь, притягиваемый этим взглядом, прошел через мастерскую. Впервые с той самой ночи он ощутил потребность снова видеть ее лицо — может быть, оно хоть ненамного умерит боль, пусть даже принадлежащую миру воспоминаний. Однако самого беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в несовершенстве своего творения. Не отдавая себе отчета в том, почему так поступает, Бернини набросил на себя рабочий халат, схватил молоток и долото и снова принялся за камень, хотя считал скульптуру давным-давно завершенной.

Лишь в ту памятную ночь Лоренцо со всей очевидностью понял, что обрел в ней первообраз, в котором и стремился сейчас поймать то безвозвратное мгновение. Тогда ему выпало узреть самую глубь ее души, прочувствовать все, что чувствовала она, ибо в тот миг души их и плоть слились воедино.

Лоренцо работал, не замечая ничего вокруг, — сейчас для него существовал один лишь белый камень, обретавший под равномерными ударами второе рождение. Бернини словно губка впитал в себя всю ее без остатка, и теперь образ княгини разворачивался перед ним подобно диковинному ковру, сотканному из ощущений и представлений. Долото скульптора скользило по мрамору, ласкало его, и камень, как податливый воск, с филигранной точностью воспроизводил хранимое памятью. По мере того как любимые черты сильнее и сильнее уподоблялись его воспоминаниям, Лоренцо все отчетливее предчувствовал приближавшееся избавление, как умирающий, долго изнуряемый тяжкой хворью, чувствует приближение смерти в чае, когда воля его начинает угасать.

На минуту сделав паузу, чтобы сдуть осевшую на глаза Терезы пыль, Лоренцо внезапно услышал шаги. Боязливо он невольно опустил долото и молоток, будто в страхе, что его застанут за чем-то предосудительным, затем поспешно бросился к другой мраморной фигуре. Не успел он и пару раз стукнуть молотком, как двери мастерской распахнулись и он увидел свою супругу, Катерину. Катерина стояла в ночной сорочке.

— Когда ты наконец ляжешь? — спросила она.

— Ты же видишь, мне необходимо кое-что доделать, — ответил он ей, опуская глаза.

— Днем нужно работать, а по ночам спать.

Лоренцо лишь покачал головой в ответ.

— Ты считаешь, что так сумеешь одолеть свои проблемы? — продолжала Катерина.

Вместо ответа Бернини безмолвно продолжал молотить но камню.

— Может, все же соблаговолишь прекратить этот стук, когда я с тобой разговариваю?

Лоренцо нехотя опустил инструменты и посмотрел на нее. В карих глазах Катерины стояли слезы.

— Я не понимаю, — сказала она, — на что ты надеешься. Как быть дальше? Ты запираешься в мастерской, не спишь, мечешься целыми днями, будто тигр в клетке, со мной не разговариваешь, детей видеть отказываешься, и денег у тебя не допросишься. Откуда нам брать на пропитание? У Карлы жар, необходимо пригласить врача, а я не знаю, где взять денег, чтобы ему заплатить. Единственная ценная вещь, которая у нас еще осталась, — тот перстень со смарагдом, дар английского короля. Но его ты наотрез отказался продавать, хотя за него мы спокойно могли бы получить шесть тысяч скудо.