Петер Пранге - Княгиня

— Если я не заслуживаю такого доверия, ваше святейшество, то, поверьте, вполне могу остаться в стороне.

— Вы что же, вознамерились поставить себя выше папы, синьор Борромини? — гневно вопросила донна Олимпия. — Его святейшество уже объявил конкуре. Как он может раздавать заказы вне его рамок? Любой упрекнет его в необъективность!

— Один вопрос, — поднял руку Иннокентий и с посуровевшим лицом повернулся к Франческо. — Предположим, мы в знак признания твоих заслуг в работе над Латераном поручим тебе проект. У тебя уже есть какие-либо идеи, замыслы насчет фонтана? Как он будет выглядеть?

Именно на этот вопрос и рассчитывал Франческо.

— Не соблаговолит ли ваше святейшество лично взглянуть на мой эскиз?

Пока Иннокентий поднимался с трона и в сопровождении Олимпии следовал к столу, Франческо успел развернуть на нем большой лист бумаги: предусмотрительно прихваченный с собой проект фонтана на площади пьяцца Навопа. Еще бы у него не было идей или замыслов! Борромини разволновался так, что голос его дрожал, когда он пояснял план.

— Идея весьма проста, — сказал он, указав пальцем на чертеж. — Обелиск, символ креста, с четырьмя попарно расположенными аллегорическими фигурами, каждая из которых представляет четыре страны света. Таким образом фонтан перед резиденцией папы символизирует господство христианской веры на целой земле.

Франческо умолк в надежде, что остальное доскажет его проект. И если Иннокентий задумчиво почесывал подбородок, бормоча вполголоса «ага» и «ну-ну», его невестка, казалось, ничем не выдавала своего отношения к тому, что было изображено на листе бумаги. Молча склонившись над столом, она некоторое время вертела лист то вправо, то влево, затем, отойдя на пару шагов, присмотрелась к эскизу издали, после чего снова вернулась к столу.

Франческо вглядывался в лицо донны Олимпии, пытаясь разгадать ее намерения. Как она восприняла его проект? Удовлетворял ли он ее запросам? Поразил, удивил ее? Или же, напротив, не произвел ровным счетом никакого впечатления? В конце концов, в Риме уже имелись обелиски, например, на пьяцца Сан-Джованни в Латеране. Разгадала ли она то, что он намеревался сказать этим удвоением? Оба обелиска как бы смотрели друг на друга: епископальный храм папы — на его мирскую резиденцию, и наоборот; этим Франческо пытался подчеркнуть, выделить символическое слияние религиозного и светского могущества понтифика. Борромини понимал: каково бы ни было отношение Иннокентия к его проекту, без согласия донны Олимпии он ни за что не поручит ему выполнение столь дорогостоящего заказа.

— Это нечто совсем иное и, надо сказать, неожиданное для нас, синьор Борромини, — наконец раздельно произнесла она. — Мы и сами задумывались над тем, чтобы ансамбль фонтана включал и обелиск, рассматривали идею и о четырех странах света, но уж никак не о том, как объединить то и другое. — После многозначительной паузы она продолжила: — Действительно блестящая, просто фантастическая идея! Подобный замысел сделал бы честь самому кавальере Бернини. Поздравляю вас!

— И в самом деле, — пробормотал Иннокентий, — нам также сей проект представляется вполне удачным. Нет, вполне, вполне…

У Франческо было ощущение, будто огромный кулачище, сжимавший его сердце, ослабил свою железную хватку.

— Замысел вам понравился? Вы принимаете мою идею? — слегка растерявшись, осведомился он, будто желая еще раз убедиться в том, что оба на самом деле удовлетворены. — Если здесь и могут присутствовать недоработки, прошу учесть, это всего лишь набросок. Что же касается расходов, — поспешно добавил Франческо, хотя о них никто не заикался, — то позвольте осведомить вас, что на Виа Аппиа в цирке Максенция лежит прекрасно сохранившийся обелиск. И хотя он разбит на четыре куска…

— Чем больше мы над этим раздумываем, — продолжал Иннокентий, словно не слыша Борромини, — тем более нравятся нам твои взгляды. Нет-нет, ты на самом деле не разочаровал нас.

— …однако не составит труда так скомбинировать отдельные элементы, что их вновь можно будет соединить, — пытался договорить Франческо.

— Куда важнее другой вопрос, — вмешалась донна Олимпия, все еще изучая эскиз. — Чем вы намерены увенчать обелиски?

— Подошел бы крест, — ответил Франческо, — но я думал и о земном шаре.

— Нет, — покачала головой донна Олимпия. — Пусть будет голубь, голубь с оливковой ветвью в клюве, символ фамильного герба Памфили и одновременно символ мира. Чтобы и Рим, и весь мир не забывали, кто из пап покончил с войной, три десятилетия бушевавшей на земле Германии, как и с войной у себя в доме, никчемной войной, которую вел Урбан с Кастро.