Петер Пранге - Княгиня

— В подзорную трубу? — Франческо был искренне изумлен. — Нет, еще никогда.

— Мне кажется, вам бы понравилось. Не хотите попробовать? Борромини кивнул, и ее лицо осветилось улыбкой.

— Тогда идемте!

Чтобы заглянуть в окуляр, Франческо вынужден был стать на колени. Опасливо, боясь испортить прибор своими сильными руками, прикоснулся он к подзорной трубе.

— Ну, что, видите там что-нибудь?

— Боже мой! — вырвался у него возглас восхищения. — Словно на небесах!

Кларисса вздрогнула от неожиданности. Не те ли слова произнесла она сама, когда много лет назад Борромини показал ей купол собора Святого Петра?

— Какое великолепие! — благоговейно, будто перед алтарем, произнес он. — Никогда и представить себе не мог, что на небе столько звезд. Их, должно быть, сотни.

— Их куда больше, синьор Борромини, их наверняка многие тысячи. И даже в телескоп далеко не все разглядишь. Скажите, а может, вам хотелось бы увидеть какую-то определенную звезду?

— Да. Сатурн, — не раздумывая отозвался он. Снова припав к окуляру, Франческо пояснил: — Я рожден под его знаком.

— Мне вспомнилось, что римляне когда-то устраивали развеселые празднества в его честь.

— Да, устраивали, — кивнул Франческо, выпрямляясь. — Целыми днями обжирались и опивались. Это было своего рода возвращение в «золотой век», в эпоху Сатурна, когда в мире царили лишь радость и покой. Но люди склонны забывать об одном: если и были времена, названные эпохой Сатурна, то они неизбежно имели свою темную сторону, которая с лихвой перевесит солнечную. Помните, как греки называли Сатурн?

— Хронос, по-моему?

— Да, Хронос, — подтвердил Франческо, и лицо его вновь омрачила прежняя скорбь. — Бог времени. Ему мы обязаны каждым мгновением жизни. Но он дарует нам время лишь для того, чтобы потом вновь отнять его у нас, к своей радости и к нашему отчаянию. Знаете, как поступил Хронос, когда ему предсказали, что он будет лишен власти одним из своих детей? Он проглатывал сразу же всех, едва они появлялись на свет. Точно так же, — добавил Франческо, — он заглатывает и нас. Мним себе что-то, радуемся бытию, словно ему конца не будет, а тем временем всех нас Хронос постепенно втягивает в свою бездну.

Внезапно Борромини смущенно замолчал.

— Простите, — виновато произнес он, — глупо и бестактно с моей стороны рассуждать сейчас на подобные темы.

Кларисса покачала головой:

— Все, о чем вы говорите, — жизнь, а она не спрашивает у нас, что нам нравится, а что нет. Кроме того, мне интересно беседовать с вами. Но вы просили, — продолжала Кларисса, заметив его смущение, — показать вам Сатурн?

— Да, хотелось бы взглянуть на него.

Подойдя к телескопу, княгиня быстро отыскала планету на черном небе и уступила место Борромини.

— Его легко отличить от других звезд. Он единственный окружен кольцом. Вы нашли его?

— Да, да, вот он! — радостно воскликнул Франческо. — Матово-желтый кружок, и кольцо прекрасно видно. Напоминает чашку с двумя ручками. Пресвятая Мать Богородица…

— После Юпитера Сатурн — вторая по величине планета. У него даже есть своя Луна. Жаль, в эту трубу ее не разглядеть.

Франческо, не отрываясь от телескопа, внимательно прислушивался к тому, что говорила княгиня. Она объяснила ему место Сатурна в космосе, описала его значение, величину в сравнении с другими планетами и показала созвездия. Демонстрируя ему усеянное звездами небо, как прежде он показывал ей небосвод веры, Кларисса, к своему изумлению, убедилась, что, объясняя Франческо все эти загадки, постепенно заново открывает тот завершенный порядок небесного свода, который считала почти утраченным для себя.

— И оттуда Он взирает на детей своих, — в благоговейном восхищении прошептал Борромини. — А каково расстояние до Сатурна?

— Точно пока неизвестно, но, по расчетам астрономов, примерно семьсот пятьдесят миллионов миль, а то и больше.

— Так далеко — и в то же время совсем рядом, — поразился Борромини. — Разве не чудо, что оттуда Он заставляет наши души страдать?

— Вы говорите о меланхолии? — переспросила. Кларисса, внезапно осознав, что имел в виду Борромини. — Болезнь, которой страдают Его дети?

— Да, меланхолию, — согласился он. — Охватывающую душу печаль, скорбь по невозвратному, размышления о бренности плоти…

Вдруг он резко поднялся, будто не в силах выносить это зрелище.

— Не знаю, можно ли мне вообще пользоваться подобными инструментами. Это означает вмешательство простого смертного в самые сокровенные деяния Бога без Его позволения.