Петер Пранге - Княгиня

— Осторожно! Смотрите не угробьте ангела!

На секунду Борромини почувствовал зависть. Хотя он много лет назад и сумел создать из камня своего херувима, но скульптура как ремесло и как творчество, с которым так легко завоевать души властей предержащих, так и оставалась ему недоступна. И тут же Франческо испытал еще большую гордость: зато сам он сумел заручиться расположением папы Иннокентия и без создания скульптур понтифика, лишь благодаря силе своих идей и замыслов.

— Зажги-ка факел, Луиджи! Темно, хоть глаз выколи! Дрожащее пламя осветило внутренность церкви, и взору Франческо предстал весь левый придел: сплошной поток красок и движения, увенчанный ореолом, лучи которого сквозь просветы в облаках изливались па алтарь.

— Ну разве она не прекрасна! — во весь голос восторгался Бернини, стоявший спиной к Франческо и загораживавший алтарь. — Мне кажется, я никогда еще не создавал большей красоты. Да, да, так и есть, — убеждал он своих помощников. — Вот так и говорите везде, именно в этих словах: ничего лучшего Бернини еще не создавал! На каждом углу говорите! Везде! Пусть весь Рим узнает — ничего более совершенного кавальере Бернини еще не создавал.

Франческо невольно покачал головой. Как мог тот, кто считался первым художником Рима, унижать себя, пуская лестные самому себе слухи? Неужели у него не осталось ни капли гордости?

Переполненный отвращения, Франческо уже хотел выйти на улицу, но посторонился, пропуская кого-то из рабочих, и взгляд его упал на алтарь.

Разглядев алтарную скульптуру, он окаменел, как жена Лота, нарушившая запрет оборачиваться и узревшая Содом и Гоморру.

Донна Олимпия, стоя у окна палаццо Памфили, обозревала площадь внизу, где римляне вот уже третий день праздновали карнавал. Подобно волне прибоя по толпе прокатился восторженный гул — это сорвал овации палач, в очередной раз продемонстрировавший недюжинную сноровку. И если первые казни свершались простейшим способом — через повешение, то теперь публика вовсю забавлялась более замысловатым зрелищем — приговоренных четвертовали, рубили им головы, что впечатляло куда сильнее.

Донна Олимпия закрыла окно — сейчас ей не до зрелищ. Нынче ее одолевали заботы куда более серьезные. Ее сын Камильо, которого его святейшество приблизил к себе, сделав первым кардиналом и тем самым вторым по властным полномочиям в Ватикане человеком, чуть ли не демонстративно закрутил любовную интрижку с вдовой князя Россано. Все бы ничего, но начиная с минувшего четверга вдовушка удостоилась и его ночных визитов. А это уже попахивало скандалом! Камильо во всеуслышание объявили страдавшим бесплодием, что, собственно, и открыло ему путь в Священный Совет, — было решено приравнять его физический изъян к рукоположению. Если уж дело дойдет до венчания, то неизбежно возникнут расходы — а они будут огромны! Впрочем, не перспектива лишний раз раскошелиться страшила донну Олимпию, а нечто иное: если Камильо не устоял перед чарами молоденькой и весьма привлекательной княгини Россано, ко всему иному и прочему еще и тезки невестки папы — вдова Россано также носила имя Олимпия, — то можно спокойно поставить крест на его былой привязанности к матери. На сей счет у донны Олимпии никаких иллюзий исоставалось. А Камильо был для нес всем на свете. Если единственный сын ускользнет из-под ее опеки, жизнь потеряет смысл.

Может, отправиться на Корсо? Там есть над чем посмеяться — раздетые донага уроды в компании с евреями бегают наперегонки, победителю же даруют жизнь, то есть зрелище обещало быть весьма любопытным. Первые из забегов были назначены на полдень, так что она вполне успевала к началу. Или же лучше поехать в церковь Санта-Мария-делла-Витториа? По словам ее поварихи, Бернини выставил там на обозрение одну из своих новых скульптур, работу просто восхитительную, нечто до сих пор невиданное. Все только и болтают о ней, говорят даже, что это якобы самая значительная из работ кавальере. И на Корсо только об этом и речь.

— Мне на самом деле не терпится взглянуть на нее, — заявила донна Олимпия Клариссе, которая сидела у камина, погрузившись в вышивку гладью. — Поедешь со мной?

— Скульптура Бернини? — спросила ее кузина, не поднимая головы от пялец. Думаю, вряд ли это меня заинтересует. Мне недостает умения понимать шедевры искусства.

— Странно, было время, когда ты ими насытиться не могла. А теперь, когда именно искусство пошло бы тебе на пользу, не желаешь больше о нем слышать. Поехали, хоть рассеешься! Нельзя так отдаваться своему горю!