Уилдер Пенфилд - Факел

— Ты больше ничего не видел? — спросил Гиппократ.

— Ничего. Только змею, которая скрылась при моем приближении. Да еще по уступу ползла большая черепаха.

Асклепиады молча переглянулись. Наконец Гиппократ заговорил:

— На закате жизни наступает миг, когда огни позади тускнеют, а впереди чернеет смерть. И тогда каждый человек один встречает своих богов.

Когда Гиппократ вернулся к себе домой, он увидел, что у двери его поджидает Никодим. Молодой человек поклонился.

— Можешь ты поговорить со мной? — спросил он. — Я хочу проститься с тобой и от всего сердца поблагодарить тебя за помощь. Скоро сюда должен зайти корабль, направляющийся в Тир, а ты, как мне сказали, завтра уезжаешь на Триопионские игры.

— Да, — ответил Гиппократ. — И пробуду там не меньше четырех-пяти дней. Говорят, Никодим, тебя очень заинтересовало учение Эмпедокла?

— Да, — подтвердил молодой человек. — В Иерусалиме отец хотел сделать из меня священника. Я уже начал учиться, и только мои припадки помешали этому. Я ходил за Эмпедоклом и слушал, как он беседует с людьми. Видишь ли, на Косе у меня нет друзей, и мне не с кем было разговаривать.

— Мне жаль огорчать тебя, но больше ты его не услышишь. Эмпедокл умер.

— Какое горе! — воскликнул Никодим. — Для меня это большая потеря.

Увидев на его глазах слезы, Гиппократ ласково сказал:

— Наверное, тебе здесь иногда бывает тоскливо?.

— Да.

— Так войди же. Сегодня я один. Если ты не ужинал, то поужинай со мной.

Они вошли в дом.

— Отхожее место вон там, — сказал Гиппократ. — А вот тут ты найдешь воду, чтобы омыть руки и ноги. Сними свои сандалии и надень эти красные туфли. Такие ведь носят на Востоке, правда? Я буду ждать тебя в экусе — вон там, на той стороне дворика. А пока я распоряжусь, чтобы стол накрыли на двоих. Пища у меня самая простая, но, надеюсь, ты останешься доволен.

Когда они кончили есть и Гиппократ налил вино в чаши, он повернулся к Никодиму.

— Объясни, — попросил он, — почему оттого, что тебя готовили в жрецы, ты заинтересовался Эмпедоклом?

— Он показался мне, — ответил Никодим, — человеком вдохновенным, провидцем. История Израиля знает много таких людей. Некоторых из них называли пророками, а других побивали камнями, потому что их учение противоречило нашей религии.

Гиппократ с любопытством посмотрел на него.

— Твой народ сохранил свою древнюю религию?

— Да, — ответил Никодим, — еврейская религия не изменяется. И не может измениться — разве только в вопросах толкования — благодаря священным книгам. Мы называем их Писанием. И сохранили их даже во время вавилонского пленения. А теперь, вернувшись в Иерусалим, мы снова можем говорить о Писании открыто. Оно составлено пророками, поэтами, писцами и всякими другими людьми, которым вещал сам бог. Многое я знаю наизусть.

— Ну, а что сказали бы твои единоверцы о рассказах Эмпедокла про сотворение мира и богов?

— Позволь, я отвечу тебе словами Писания, — сказал Никодим. — «В начале сотворил бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и дух божий носился над водою. И сказал бог: да будет свет. И стал свет».

Гиппократ задумчиво посмотрел на своего гостя, но ничего не сказал, и Никодим продолжал:

— Давид, поэт и царь евреев, писал: «Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и ты образовал землю и вселенную, и от века и до века ты — бог. Ибо пред очами твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи».

Гиппократ одобрительно улыбнулся.

— Так значит, ваш бог, — спросил он, — подобен человеку и создан по образу людей?

— Нет. Но сказано, что человек был сотворен по образу и подобию бога, а Давид пел о нас, как об овцах, пасомых пастухом: «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою; направляет меня на стези правды ради имени своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что ты со мной; твой жезл и твой посох — они успокаивают меня».

— Прекрасно! — заметил Гиппократ. — Но раз он пастух, то значит, вы видите его и слышите его голос?

Глаза Никодима блестели от удовольствия — эта беседа ему очень нравилась.

— Иегова, — сказал он, — еще и веяние тихого ветра. Написано, что Илия поднялся на высокую гору и воззвал к господу: «И вот, господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы перед господом, но не в ветре господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении господь; после землетрясения огонь, но не в огне господь; после огня веяние тихого ветра, и там господь».