Уилдер Пенфилд - Факел

Все молча ждали его приближения. Гиппократ встал со своего сиденья у ствола платана и жестом предложил его гостю. Эмпедокл медленно, с трудом опустился на него. Торжественная музыка зазвучала совсем близко. Рабы-близнецы остановились на краю тени от могучих ветвей платана. Солнце, пробивавшееся сквозь листву сада, золотило их желтые хитоны и льняные волосы.

Гиппократ сел рядом с другими асклепиадами, и все они ждали, что скажет человек, сидящий на месте учителя. Эмпедокл обвел их взглядом.

— Я пришел проститься с вами. Я просил исцеления или смерти, но недуг мой неизлечим, а боги не дозволяют вам дать мне испить смертоносный напиток — во всяком случае, так считаете вы. Что же, вы сделали для меня все, что, по-вашему, могло принести мне пользу. Ваша доброта облегчила мой страдальческий путь, и вы прибегли ко всем средствам, известным медицине. Но никакое желание, пусть самое горячее, и никакое искусство не могут обновить это разрушенное жилище.

— Чепуха! — воскликнул Сосандр. — Мы ведь еще только начали. Ты же сам знаешь, Эмпедокл, что тебе стало гораздо легче разгибать спину.

Эмпедокл грустно усмехнулся.

— Да, Сосандр, ты сделал все, что мог. Но моя трагедия приближается к завершению. Герой удаляется, и хору остается только пропеть заключительные строфы.

Ветер шелестел в ветвях огромного платана над их головами, и коробочки с прошлогодними семенами раскачивались, будто безмолвные бубенчики на истершихся нитях. Гиппократ следил, как крылатые семена опускались на одежду Эмпедокла и его венец, обещая, что за смертью последует новое рождение. Ему пришло в голову, что царственная осанка философа, который занял сейчас его место, не была простой ужимкой безумца, как это могло показаться на первый взгляд. Быть может, Эмпедокл сам уверовал в то, что он — бог? Или он сознательно притворяется, надеясь, что в его божественность поверят потомки? Вдохновение и безумие как будто имеют много общего, и гениальный ум продолжает творить, даже когда помутится.

— Подобно Прометею, — говорил Эмпедокл, — я — бог, обреченный на страдания. Подобно ему, я щедро одарил людей. И в наказание за этот древний грех я обречен скитаться в вечности, становясь то человеком, то зверем, то деревом. Я должен прожить сотни жизней и умереть сотнями смертей, а моя душа облекается во все новые и новые одежды, которые скоро изнашиваются и сбрасываются.

— Эмпедокл, — сказал Пиндар, — ты рассказывал нам о четырех элементах, из которых слагается все сущее: о воздухе, воде, земле и огне. Но ты еще говорил, что все это боги — Зевс, Гера, Айдоней и Местис. И еще ты говорил, что силы, которые управляют всем сущим, — любовь (филиа) и ненависть (нейкос) — тоже боги. Так, значит, твоя философия утверждает бытие и еще одного бога, превосходящего величием и Зевса, и Аполлона, и Афродиту? Бога, наделенного высшей властью?

Поглядев на остальных, Гиппократ заметил, что этот вопрос им понравился. Улыбнувшись про себя, он снова устремил взгляд на Эмпедокла. Пиндар, как всегда, задал обоснованный и логичный вопрос. Всякому, выступающему в этом кругу, следует ожидать подобных вопросов.

— Да, — ответил Эмпедокл. — Сферическое бытие, обнимающее все, — вот величайшая богиня. Мы можем называть ее Сфайрос. Парменид называл ее Дике.

Голос Эмпедокла стал еще более звучным, и асклепиады наклонились вперед.

— Некогда был золотой век. Я описал его в одной моей поэме:

Солнце, и земля, и воздух, и море, четыре корня, были связаны воедино. И удерживала их вместе власть Афродиты, власть любви. Но хотя ничего нельзя было уничтожить или отнять, изменения все же были возможны. И вот так Сфайрос создала все. Пропитав свою кисть всеми оттенками красок, она написала деревья и мужчин, женщин и зверей, рыб и птиц, и долговечных богов. Некоторые формы, которые она создала, были нежизнеспособными, а другие изменялись с течением времени. И вот в результате долгого развития жизнеспособные формы стали тем, что нас сейчас окружает, и нами самими. Мы — результаты этого развития, сохранившиеся потому, что были того достойны. Но золотой век миновал, и теперь мы вступили во времена горя и вражды. Злая сила раскалывает мир, ненависть раскалывает сферическое бытие. Любовь удаляется, и растет раздор.

Эмпедокл встал и произнес торжественно:

— Вот все, что может быть открыто смертным…