Уилдер Пенфилд - Факел

Он несколько минут молча смотрел на залитый солнцем дворик.

— Этот платан посреди двора был посажен моим прадедом перед тем, как он отплыл на войну. В каморке у входной двери живет тот же раб-привратник с женой, которых я помню с детских лет. Мне было только пять, когда умер мой дед Гиппократ, и тогда отец переехал в Меропис и купил тот дом, где мы живем теперь.

Он снова посмотрел на Дафну и внезапно заговорил о другом.

— Почти все асклепиады женятся на девушках гораздо моложе себя. Может быть, так получается из-за долгих лет учения. Тебя, наверное, удивляет, что женщина, будь она молодой или старой, может оказаться столь неразумной, чтобы выйти замуж за асклепиада.

— Мне кажется, — ответила она, — разум имеет очень мало отношения к заключению браков… Сколько лет Фаргелии? — спросила она вдруг.

— Откуда ты про нее знаешь? — удивился он.

— Мне рассказывала твоя мать.

— Кажется, она моя ровесница, — ответил Гиппократ и вспомнил золотые волосы и танцующие ножки Фаргелии.

— Я унесу миску, — сказала Дафна, вставая.

Когда он передал ей миску, их взгляды снова надолго встретились.

— Ты ведь ждешь… — Гиппократ нерешительно замолчал. — Ты ведь ждешь сюда Клеомеда? Ты ни разу не упомянула о нем после своего приезда.

— Я не хочу его больше видеть! — с неожиданным раздражением воскликнула Дафна. — Может быть, потом я и передумаю, но пока кулачные бойцы мне не нравятся… Старые борцы нравятся мне куда больше! — помолчав, вдруг добавила она.

В дверях она обернулась и, смеясь, поглядела на него. Затем она исчезла, а Гиппократ, затаив дыхание, прислушивался к стуку ее сандалий, пока он не замер и в доме не воцарилась полная тишина.

Так, значит, думал он, Дафна решила отказать Клеомеду. Если они поссорились, не попробует ли Олимпия помирить их с его помощью? Он вспомнил их разговор в его приемной. Да, хотя Олимпия вела себя тогда очень странно, она, несомненно, искренне хотела, чтобы он взялся лечить Клеомеда. И он обещал, что поможет ей, если Клеомед будет нуждаться в его помощи. А нуждается ли он в ней? Почему Дафна тайком покинула их виллу?

Как странно, что Дафна заговорила о Фаргелии! Дафна — полная противоположность Фаргелии, и все же в обеих есть что-то манящее. Почему он вдруг стал об этом думать? То ли он утрачивает былую невозмутимость духа? То ли здесь, вдали от привычных занятий, ему не о чем больше размышлять? То ли он смутно ощущает, что одной медицины, одних бесед с учениками мало, чтобы сделать жизнь полной? Так, кажется, считает его мать. Пожалуй, она права.

Когда Дафна на следующее утро вошла к больной, она увидела, что Гиппократ, склонившись над старухой, щупает ее лоб.

— Жар спал! — воскликнул он радостно. — А ночью она вся горела. Сегодня она узнала меня. Правда, бабушка?

Фенарета открыла глаза, но вместо ответа сказала:

— Кто эта девушка? Я ее не знаю.

— Это Дафна, — ответил он. — Дочь Эврифона, книдского асклепиада. Она давно ухаживает за тобой.

— Я вижу ее в первый раз, — прошамкала Фенарета, устремив на Дафну взгляд своих глубоко запавших глаз. — Ну-ка поверни голову, голубушка, — вот-вот. Я так и думала. У нее профиль женщин из рода Гераклидов, настоящий греческий профиль. — И старуха закрыла глаза.

— Пришел человек, который помогает тебе накладывать лубки, — сказала Дафна.

— Очень хорошо, — ответил Гиппократ и продолжал, обращаясь к вошедшему: — Приподними нижний конец кровати и подложи под нее чурбак. А теперь легонько тяни за ступню, чтобы нога оставалась неподвижной, пока я буду снимать желобок и повязки. А ты, Дафна, принеси чистые повязки, таз с теплой водой и мыло. И будь рядом, ты мне понадобишься.

Днем Гиппократ сказал матери, что кризис благополучно миновал и можно больше не опасаться за жизнь Фенареты. И сломанные кости не сдвинулись! Боги оказались милостивыми к ней.

— А главное, — вмешалась Дафна, — Фенарета и знать не хочет, что ее внук — прославленный врач. Пока он менял повязки, она без конца бранила его и называла «неуклюжим», «копушей» и даже «дураком».

Они все засмеялись, словно вдруг освободившись от угнетавшей их тревоги, и Праксифея покачала головой.

— Она всегда любила поворчать! Ну, значит, моя свекровь уже совсем здорова. Когда я, еще совсем молоденькой, поселилась тут, она была очень добра ко мне, очень добра, но постоянно бранила меня и говорила мне напрямик все, что обо мне думала. В те дни она разговаривала так со всеми. А теперь, — она повернулась к сыну, — напрямик поговорю с тобою я, Гиппократ. Ты победил болезнь Фенареты. Я знаю, Аполлон может быть доволен тобой. Но сейчас тебе следует на время забыть, что ты врач. За стенами дома дожидается весна: птицы вьют гнезда, ранняя рожь наливает колосья. Дафна еще не знает, как красивы холмы и долины, которые лежат между Галасарной и горой Оромедон, — настоящий Элизиум для тех, кто умеет видеть! Я не забыла их… — Она вдруг повернулась и ушла, а Гиппократ с удивлением смотрел ей вслед. Когда же он взглянул на Дафну, то снова удивился: в ее глазах стояли слезы, и они блестели, как две звезды.