Иван Ботвинник - Скиф

Умывшись с дороги, Филипп переодевался.

— Господин, тебя спрашивает какой-то варвар, — доложил купленный на италийском берегу раб.

Высокий желтолицый человек, не дожидаясь приглашения, вошел и опустился на ложе.

— Удали слугу.

Филипп кивнул рабу и, не скрывая недоумения, уставился на гостя. Пришелец не был стар: лет тридцати — тридцати трех, черты лица крупные и выразительные, но запавшие, лихорадочно блестевшие глаза, серо-желтая кожа, редкие темные волосы, влажные от болезненной испарины, делали его похожим на выходца из могилы.

— Я узнал тебя и подумал, что ты мне не откажешь. Я не мог тогда заступиться за тебя, но умоляю, забудь зло, которое тебе причинили, и помоги мне… — начал гость глухим скорбным голосом.

— Ты ошибаешься, добрый человек…

— Нет, Филипп Агенорид, я не ошибаюсь. Ты друг Аридема и этер Армелая.

— Тетрарх Дейотар? — Филипп обмер от изумления.

— Нет, я не Дейотар, я брат Дейотара, — возразил пришелец. — Боги покарали меня, дав мне такое сходство с изменником. К Митридату Ахемениду я побоялся обратиться за помощью — он бы не поверил мне. — Гость жалко улыбнулся, закашлялся и сплюнул кровью. — Прошу тебя, возьми этот свиток. Будешь в Риме — передай Цицерону. Если вернут мои владения, я щедро отблагодарю его. А сейчас я нищий. Из остерии гонят. Я задолжал за горячее вино.

Филипп вынул кошелек. На миг перед глазами встало видение: тетрарх Дейотар — в блеске царских одежд, молодой, красивый… «Хватит рубить головы, завтра всех распнем на римский манер!» — тяжело хлопнул по столу ладонью и посмотрел на Анастазию, ища ее улыбки. «Жестокий деспот! Он и с братом своим не лучше обошелся», — вздохнул Филипп, протягивая пришельцу деньги.

— Купишь лекарства, а я прикажу подать тебе на ночь горячего вина и разжечь очаг в твоей комнате. Завтра зайдешь ко мне.

Когда галатянин вышел, Филипп с любопытством развернул свиток. Затем углубился в чтение. Письмо содержало обычные жалобы восточного царька на самоуправство римских магистратов.

Взывая к Немеркнущей Справедливости Великой Республики Квиритов, брат Дейотара проклинал на чем свет стоит какого-то Эмилия Мунда. Получалось так, что все беды, обрушившиеся на Азию, — дело рук этого блудника и корыстолюбца. Эмилий Мунд позорит имя римлянина… Филипп пропустил длинный перечень нечестивых злодеяний Мунда и с интересом вчитался в конец письма; из туманных и цветистых фраз жалобщика лазутчик понял: сейчас в римских азийских провинциях все заперто по эргастулам. Лишь кучка родовитых землевладельцев и богачей купцов спаслась от государственного рабства и продолжает заниматься искусством, торговлей и ремеслами, платя римлянам непомерные подати и взятки. Хозяйство провинций разорено. Скоро остатки свободнорожденных будут обращены в рабство. И сделал все это Эмилий Мунд и его, жалобщика, брат, тетрарх Галатии Дейотар…

Филипп свернул свиток: «Жалуется бывший глупый царек! Даже глупцу стало ясно, что римляне враги его народа. Но он ищет защиты… у кого? У Цицерона! И защиты платной: “Если вернут мне владения, я щедро отблагодарю его…” Нет, для Цицерона вряд ли все это окажется новостью, но мне и Митридату свиток пригодится: перед войной мы распространим его по всем царствам Востока».

Утром Филипп встретил жалобщика искренним вздохом:

— Мне жаль тебя. Я читал твое прошение. Боги жестоки к тебе. Но, чтобы помочь твоему несчастью, я должен знать все: сколько римских войск в Галатии? Где и какие легионы раскинули свой стан? Где их склады и куда ведут дороги, проводимые Римом? — «Если он ответит на все мои вопросы, он глуп, но не окончательно, — с брезгливой жалостью подумал Филипп. — Я щедро награжу его». — Ты задумался? Возьми на добрую память, — Филипп протянул три алмаза.

Бывший галатейский царек грустно покачал головой.

— Дай мне деньгами. Еще подумают, что я похитил… Я все расскажу тебе.

Рабы сидели с путами на ногах. Торг еще не начинался. Одни подкреплялись ячменными лепешками, другие сидели недвижно, застыв от горя. Молодой германец, светловолосый и статный, стоял у столба. Его ноги до самых колен были выбелены в знак того, что он впервые выведен на продажу. Пленник безнадежно глядел вдаль.

Муж и жена, оба немолодые и изнуренные, сидели молча. Женщина одной рукой гладила вздрагивающие пальцы мужа, другой убаюкивала толстенького малыша.

Недалеко от них старуха в отчаянии обнимала красивую рослую девушку. Коричневое морщинистое лицо старухи было безжизненно, как маска скорби. Девушка оставалась безучастной. Она устала страдать и, казалось, уже не ощущала никакой боли.