Иван Ботвинник - Скиф

Пришел оценщик. За ним один за другим потянулись покупатели: кудрявые и нарядные восточные купцы, виллики — надсмотрщики эргастулов с грубыми топорными лицами и жадными рыщущими взглядами и, наконец, крестьяне из горных районов, загорелые, мускулистые и молчаливые.

Торг начался. Филипп стоял в толпе — ему нужны были рабы, знающие местную речь и обычаи. Первым вывели молодого германца. Нагой, белокожий (рабов продавали нагими, чтоб продающий не мог скрыть их увечья), он стоял на помосте, зябко и стыдливо поеживаясь. Маленький черноволосый финикиец похлопывал его по плечу, велел прыгать, скалить зубы и, наконец, купил за двадцать денариев [30] Денарий — римская серебряная монета, равная 4 сестерциям или 16 ассам . (столько же платили за вьючного осла).

Толстенького малыша никто не покупал. Отца продали в горную деревушку. Мать купил надсмотрщик эргастула. Женщина, дико закричав, кинулась к мужу. Несчастный взял на руки ребенка. Он пытался уговорить крестьянина купить малыша. Здоровый, крепкий мальчуган уже через семь-восемь лет станет работником. Ребенку не надо отдельной еды. Отец прокормит его из своей чашки. Женщина упала на колени. Пусть новый хозяин ее мужа купит ребенка! Она не может взять его в эргастул. Там детей замаривают. Она ловила край плаща и целовала ноги крестьянина.

— Купи, — вмешался Филипп.

— Покупай сам, — огрызнулся италик, — за эти деньги я лучше куплю хорошего подсвинка.

— Покупай, — Филипп швырнул ему золотую монету.

Крестьянин сразу сжалился:

— Беру. Ему будет у нас хорошо, добрая женщина.

Оценщик вывел на помост рослую девушку и сорвал с нее пеплум. Она задрожала от стыда и бессильного гнева. Старуха ползала в ногах оценщика и умоляла не разлучать ее с дочерью. Оценщик отогнал ее. Она не ушла, но притаилась в углу помоста.

— Рабыня девятнадцати лет, еще девственница. Сорок денариев.

— Два хороших раба, — шепнул виллик соседу, — товар не для нас.

Холеный, важный вифинец, миловидный, длинноволосый грек и верткий старичок с узкой мордочкой, владелец вертепа в порту, наперебой торговали красивую рабыню. Вифинец давал пятьдесят денариев. Грек из Массилии предлагал пятьдесят пять.

Притонщик протолкался вперед и выкрикнул:

— Я даю шестьдесят!

Вифинец вздохнул и обратил свой взгляд на худенькую девочку с выбеленными ногами.

— А эта?

— Эта тридцать пять. Бери, добрый человек, она искусна в пляске.

Вифинец увел плясунью. Массилиот и старичок все еще торговались. Массилиот кинул семьдесят пять денариев — цена упряжки добрых волов. Старичок с издевкой выдохнул:

— Восемьдесят!

Товар остался за ним.

— Одевайся, — крикнул притонщик, — пошли!

Старуха скатилась с помоста и побежала за массилиотом.

— Купи мою дочь! — цепкие, привыкшие к труду руки хватали его за одежды. — Купи нас!

— Ступай в Тартар, старая ведьма, — огрызнулся грек.

У девушки на помосте по щекам катились крупные слезы. Она натягивала одежду.

— Купи мою мать! — еще полуобнаженная, она сбежала с помоста и склонилась перед притонщиком. — Я буду покорной.

— И так привыкнешь! — Старик дернул ее за руку. — Идем!

Девушка рванулась. Ее упрямый вздернутый подбородок и ярко-синие глаза под черными ресницами показались Филиппу знакомыми. Но он никак не мог вспомнить, на кого она похожа.

— Пусть убивают, не пойду! — Девушка обхватила руками мать и вместе с нею упала на землю.

— Я уплатил деньги, заставь ее! — взвизгнул старичок, обращаясь к оценщику.

— Ты купил ее — она твоя. — Оценщик равнодушно отвернулся.

— Я не пойду без матери, — вскочила девушка.

— Даю сто денариев за обоих. — Филипп бросил на помост кошелек и подошел к молодой рабыне. — Я хочу знать твое имя.

— Ее зовут Арна, — торопливо отозвалась старуха. — Мы самниты с берегов этой реки.

— Она единственная твоя дочь?

— Нет. У меня был сын. Он продан в Египет.

— И ты ничего не знаешь о нем?

— Нет…

Филипп еще раз посмотрел на девушку. Да, он не ошибся: глаза такой синевы он мог видеть только у Ютурна.

— Пошли, — приказал он рабыням.

Дома он позвал к себе Арну. Она вошла закутанная о ног до головы в покрывало и, трепещущая, остановилась у порога.

— Подойди ближе.

Она сделала несколько робких шагов к его ложу. Губы ее дрожали. Филипп понял, чего она боится, и невольно нахмурился.

— Ты помнишь своего брата?

— Да, господин, хорошо помню. Он был добрым и сильным.