Иван Ботвинник - Скиф

Филипп слушал морехода и наблюдал за берегом.

Люди в белых и полосатых покрывалах толпами бежали к морю. Они размахивали дротиками и гортанно кричали. Все говорило о том, что они готовятся к бою. Филиппа поразило: египтяне не выражают никакого беспокойства. Бросив якорь в убрав паруса, мореходы спокойно поджидали бегущих; на палубе под тенью навесов были разостланы циновки, на них — кубки с вином, блюда с египетской снедью.

Челноки арабов один за другим приставали к биремам. Бронзовые, с резкими орлиными профилями, кочевники прыгали на палубу. Старший кормчий, которого они приветствовали как доброго знакомого, указывал им на Филиппа. Сбившись в кучу и скрестив на груди руки, арабы вдруг как по команде склонили головы.

— Посол Солнца! Шейх просит тебя почтить его шатер! — прокричали они хором, причем каждый старался, чтоб был слышен только его голос. — Он ждет тебя! — и обступили онемевшего от изумления Филиппа.

«Шейх знает… Как он мог узнать о моем прибытии? Сигнальные костры? В пустыне? Едет посол Митридата?» — пронеслись тревожные мысли. Эта догадка огорчила Филиппа: слуга Озириса не так уж мудр, раз доверил сигнальным кострам его тайну…

Путь к ставке шейха лежал через рощи уродливых, полузасохших деревьев. Почему полузасохших? Филипп пригляделся и понял: многие деревья у дороги были подсечены. Из порезов стекали и влажно блестели алые, золотые, зеленые, розовые, голубовато-серебристые и багряно-винные смолы. В косых лучах солнца лес вспыхивал разноцветными отсветами. Воздух был душист и свеж.

Шейх, окруженный свитой фарисов-наездников, встретил Филиппа на полдороге. Приветствуя гостя, фарисы высоко в воздух кидали копья и ловили их на скаку.

Ехали быстро. Скрылось солнце — все как-то сразу погрузилось в темноту. «В Аравии нет сумерек», — вспомнил Филипп.

Слышался звон бубнов, жалобно дудела восточная музыка. Гостя ввели в шатер шейха. Здесь уже все было готово для пиршества. Ели баранье мясо и пили сладкое пальмовое вино. На коврах, мелко перебирая ногами, как струйки дыма, извивались в танце девушки. Насурмленные брови, татуированные руки, плечи, груди плясали, но девушки не сходили с места. Взгляды были строги и сосредоточенны.

— Выбирай, дорогой гость, какую хочешь! — крикнул шейх.

Филипп уклончиво поблагодарил. После пира его отвели в отдельный шатер. Там в полутьме к нему потянулись чьи-то трепещущие руки.

— Ты не пожелал танцовщиц. Мой супруг повелел мне пойти в твой шатер. Умоляю, не гони меня! — услышал он нежный голос.

Филипп невольно отшатнулся. «Вот оно, — пронеслось в голове, — рабство… то рабство, о котором говорил Аридем, оно — в обычаях… Страшнейшее рабство!» Скрывая смущение, он объяснил прекрасной молодой женщине, что до возвращения на родину на нем лежит обет целомудрия: он ни с кем не может делить ложе.

— Не гони! — повторила она, падая перед ним на колени. — Мой господин не примет меня…

Филипп отстегнул пояс.

— Примет, — улыбнулся он, — с этими дарами господин твой примет тебя, — и высыпал на колени ей девять крупных белопенных жемчужин.

Шейх остался доволен. Его любимой жене гость преподнес целое состояние. И скоро начнется новая война с Римом. Митридат позовет воинов Счастливой Аравии разделить его добычу и военное счастье.

Качаясь между верблюжьими горбами, Филипп пересек Счастливую Аравию, посетил вновь Антиохию и достиг Пергама. В Антиохии на месте военного стана гелиотов был разбит сад. Вход в пустующий дворец охраняли сверкающие золотом гвардейцы: Анастазия, разгневанная на прибрежную Сирию за мятеж, перенесла столицу в Пальмиру. В пригородах на маленьких квадратиках полей, разделенных каналами, смугло-красные полуобнаженные сирийцы рыхлили мотыгами спекшуюся от жары глину и в такт взмахам заунывно пели. Погонщик верблюдов прислушался и в тон начал подтягивать им.

— Что ты поешь? — спросил Филипп по-сирийски.

Погонщик вздрогнул.

— Я пел об Александре, господин.

— Ты пел не об Александре. Не бойся меня, я здесь чужестранец.

Погонщик нагнулся к Филиппу.

— Я пел об Аристонике Третьем — Пергамце, милостивом к нам, бедным и сирым. Его распяли римляне и царица Анастазия.

— Это было давно?

Погонщик глянул в сторону и вдруг забормотал:

— Не знаю, я ничего не знаю, господин…

Филипп проследил за его взглядом и понял причину его испуга: вдоль придорожного оросительного канала семенила с корзиной фиников на голове тоненькая высокая девочка. Ей навстречу шел римский солдат. Чуть поодаль и в стороне от него с ношей на голове — немолодая, плохо одетая женщина.