Иван Ботвинник - Скиф

Филипп прижал к груди ее голову.

— Я всегда буду другом твоим, Афродита.

Два льва Персиды из серого камня терзали сирийского джейрана. Над каменным порталом был прибит щит побежденной Мидии. Ни прихожая, убранная рогами оленей и кабаньими клыками, ни трапезная со старинной утварью и низкими жесткими ложами — ничто не говорило, что в этом доме живет молодая прекрасная женщина, любовница царя.

Гипсикратия вышла к ужину в женском одеянии — в простом белом пеплосе.

— Мой дорогой гость, ты здесь для того, чтобы я могла пояснить тебе великую мысль царя, — начала она сразу же после приветствия. — Всюду, где только ни ступит твоя нога, ты должен будить в сердцах ненависть к Риму и любовь к Элладе. Рим насилием, пожарами и кровью утверждает свою власть. Мы должны защитить свою свободу! — Гипсикратия пододвинула к нему наполненную вином чашу. — Ты благороден душой и поймешь нашу мысль: царь стремится воплотить в веках мечту Александра Македонского… Мы должны ему помочь в этом великом деле. Разве мы пожалеем для него наши маленькие, ничтожные жизни?

Вдохновенная дева говорила долго, Филипп вначале слушал ее с напряженным вниманием, но в середине речи губы его дрогнули в невольной усмешке. «Конечно, с точки зрения Митридата, моя жизнь ничтожна, — подумал он, — но мне она дорога, для меня она даже огромна, дорогая царица. А жизни Аридема, Тирезия — почему они оборвались? Царь стремится воплотить в веках мечту Александра Македонского, а Аридема предал… У Аридема была другая, не царскаямечта. Я за эту, другую,мечту, царица».

— Ты не слушаешь меня! — горестно воскликнула Гипсикратия. — Твои мысли отвлечены.

— Мой ум не в силах сразу объять величие твоих замыслов, — пряча улыбку, отозвался Филипп. — Если б я не знал, что Митридат владеет твоим сердцем, я поклялся бы, что вижу деву Артемиду.

— Я прошу тебя, — с неожиданно мягкими и нежными нотками в голосе проговорила Гипсикратия, — не лги мне. Откажись сейчас, если мой замысел страшит тебя. Подумай: если поймают, тебя замучают без суда — такова судьба лазутчика. Откажешься — царь не лишит тебя своей милости, я умолю его, — Гипсикратия упала перед ним на колени. — Заклинаю тебя той, кого ты любишь: не обманывай меня и Митридата! Будь верен нам!

Филиппу показалось это комедией. Он склонился и поцеловал ее обнаженный локоть. Гипсикратия резко отдернула руку.

— Ты опьянел или ты не знаешь меня?!

— О, это простая учтивость, — усмехнулся Филипп. — Ты так верна царю…

— Я люблю его, — губы Гипсикратии дрогнули. — Ты этого не поймешь. Я люблю Элладу, а Митридат и Эллада — одно. В нем боги воплотили мечту Александра, вселили в его душу великую мысль возродить нашу свободу и доблесть. Может быть, ты осуждаешь меня за то, что я, дитя Аттики, отдалась царю варваров? Я сама пришла к Митридату. Не он посягнул на мою юность. Царь отступал. Как ты помнишь, город наш был сожжен. Я и отец нашли приют у нашей родни за Риндаком [25] Риндак — река в Малой Азии. . Мой дядя владел самым лучшим домом в городе. Царь расположился у нас на отдых. Я видела его в щелку. Видела, как он устал, как измучен неудачами и как велик его дух. Он был прекрасен. Но ему не хватало любви. Он был слаб в этот миг. Я дождалась, когда все утихнет в доме, и сама вошла в его опочивальню… Он поверил мне, потому что я ничего не искала. Приблизил меня, потому что я любила его. — Гипсикратия подошла к Филиппу и, сняв со своей головы перевязь с семью изумрудами, обвила его волосы. — Ты будешь верен нам?

— Буду, — ответил Филипп. «Служа вам, я буду верен только ему — моему распятому другу, которого предал твой царь…» — добавил он мысленно.

Караван из пяти бирем был готов к отплытию. На море стояла тишина. В эти дни чайка Гальциона выводит своих птенцов и ее свекор Борей, царь ветров, чтоб не испугать маленьких внуков, держит бури на привязи.

Все предвещало удачное плавание. Тамор провожала сына. Она просила привезти из Египта тайные снадобья, сохраняющие молодость. Пусть Филипп скорей возвращается, она подыщет ему невесту. И тут же лукаво осведомилась:

— А может быть, не надо? Все говорят, что к тебе милостива сама… — Филипп успел закрыть ее рот поцелуем.

На бирему поднимался какой-то закутанный с ног до головы в серый плащ незнакомец. Проводив мать, Филипп быстро подошел к нему. Тот, оглянувшись, чуть приподнял край капюшона. Филипп тихо вскрикнул:

— Гипсикратия?!