Иван Ботвинник - Скиф

Узнав, что этер Армелая возвратился из плена, Митридат пожелал увидеть его. Принял сухо.

— Где твои воины?

Филипп начал объяснять: он вместе с Аристоником Третьим попал в плен.

— Называй его — Аридем, — перебил Митридат, — от этого он не станет хуже. Рассказывай все…

Филипп обстоятельно доложил о последних битвах Аридема и его гибели.

— Он был велик душой! Если ты не врешь, что он любил тебя, можешь гордиться такой дружбой. Он мне напомнил Армелая. Всю жизнь — сорок лет — мы дружили с ним. Ругались, ссорились и все равно знали: для нас нет никого ближе… Женщина изменит. Сыновья ждут наследства. Армелай ничего не ждал. Он был мне верен. Ступай! Нет, подожди! — Митридат подошел вплотную к Филиппу. — Ты не жалеешь, что отказался от наследства?

— Нет, государь.

— Я обещал Армелаю не забывать тебя, — Митридат на минуту задумался. — Я не забыл. Завтра примешь начальство над отрядом дворцовой стражи. Будешь охранять вход во дворец.

«Охранять вход во дворец, — усмехнулся про себя Филипп, — а жить на что?» Кто-кто, а он знал: выдаваемой в конце каждой луны награды едва хватало на хлеб и вино. А начальник дворцовой стражи должен сверкать драгоценностями, иметь красивую любовницу, квадригу [24] Квадрига — колесница, запряженная четверкой лошадей. хороших коней, блистать на ристалище и в цирке.

Как-то, придя домой, он небрежно сообщил Каллисту, что на днях купил великолепных парфянских скакунов.

— Дело хорошее, — равнодушно промычал Каллист.

— Но за них надо платить! — удивился Филипп его недогадливости.

— Плати, — тем же тоном буркнул Каллист.

— Но у меня нет денег.

Отчим мрачно усмехнулся:

— Проси у матери…

Тамор встретила сына горькими причитаниями: Каллист изменил ей — со скотницей, с толстой, рослой эфиопкой! Ей! За один взгляд которой… «Вот почему он так мрачно усмехался, скотина!»

— Мама, — Филипп обнял Тамор, — брось его.

— Не могу, — всхлипывала она.

— Не верю! Ты достойна лучшего! Тебя любил сам Митридат!

— У Митридата теперь молодая любовница, — живо возразила Тамор. — Скоро я не буду нужна даже Каллисту. О боги! Как идет время. Тебе уже восемнадцать.

Филипп хотел напомнить, что ему уже двадцать четыре, но Тамор не вынесла бы такой поправки. Он поцеловал ее руку и сказал о цели своего прихода.

— Не проси невозможного, — сразу же отрезала Тамор. — Каллист знает наперечет все мои драгоценности. Я боюсь его!

Филипп пожал плечами. В первый раз мать отказывала ему в таком пустяке.

Аглая окликнула его, когда он входил в театр. Она была такая же хорошенькая, быстрая, ловкая, как два года назад. Заметив, что Филипп рассматривает ее, но медлит подойти, она засмеялась:

— Мой Амур забыл… старых друзей?

Филипп подошел. Аглая улыбнулась:

— Ты очень изменился.

— Подурнел?

— Стал лучше.

Несколько минут они молча разглядывали друг друга.

Аглая посадила его рядом с собой.

— И не хмурься. Тебе не нравится игра актеров?

Филипп отшутился:

— Мне не нравится сама трагедия. Я не верю ни в стойкое целомудрие Ипполита, ни в пылкую страсть Федры.

— Вот как! — Аглая засмеялась. — Конечно, ты не был бы так жесток, если б красавица первая открылась тебе в любви? — В голосе ее были дразнящие нотки. — Тогда уйдем.

Филипп чуточку смешался:

— Сейчас?

— Сию минуту…

Они вышли. Аглая пригласила его отужинать: ее вилла над самым морем. Там пальмы и тишина.

— Я много о тебе слышала.

— Плохого?

— Загадочного…

Легко одетая спутница дрожала от ночной сырости. Филипп укутал ее своим плащом. В темноте горько усмехнулся: он, чудом избежавший распятия, кажется ей только загадочным, ничего трагического в лице его она не видит. И никто не видит. Он — прежний. Он долго еще будет прежним…

Дорожка, усыпанная фиалками, вела от калитки до самой трапезной. Вся трапезная — стол, ложе, пол — была усыпана сухими лепестками роз.

— Зимой не достать свежих цветов. Ты заменишь мне цветы! — Аглая села к нему на колени. — Будем пировать.

— Будем, — сказал он.

Они ели из одной тарелки и пили вино из одной чаши. Она отстегнула фибулу на его хитоне и обнажила плечо.

— Ты похож на золотистый гиацинт.

Филипп сжал ее в объятиях.

— В этом моя загадочность?

Она скользнула губами по его щеке.

— Я заплачу твои долги, не думай о них…

Филипп рассмеялся. Аглая покупает его? Так просто! А ведь он мог бы полюбить ее. Сердце его сейчас пусто. Совсем-совсем пусто… Он отстранил от себя девушку и почти с ожесточением начал срывать с нее одежды. Аглая приняла его смех, его неистовость как взрыв страсти. До самого утра, благоговейная, трепетная, она прислушивалась к его дыханию: неужели он ее любит… так любит?..