Иван Ботвинник - Скиф

— Он жив! Наш царь жив!

Легионеры приступили к казни. Два дня от зари до зари распинали повстанцев. Пощады не просил никто. Четкие черные тени семи тысяч крестов упали на землю Азии.

Дома Филиппа ожидали неприятные перемены. Благородный — и, по-видимому, разорившийся — Люций Аттий Лабиен исчез. Его место занимал чернобородый гигант Каллист. Он не проявил никакой радости по поводу возвращения пасынка и только спросил, чем тот думает заняться.

— Он так измучен, — робко заметила Тамор, — у него одни косточки. Пусть отдохнет…

Голос Каллиста гремел по всей вилле. Тамор приходилось давать отчет чернобородому воину за каждый свой шаг: где была вечером; кто приходил навестить ее днем; какому купцу задолжала; что принес раб под вечер от ювелира… Тамор не восставала.

— Боги разгневаны на Элладу, — вздыхала она, перебирая подстриженные локоны Филиппа. — Жизнь с каждым днем все ужасней. Цены растут. Мужчины скупей и благоразумней. Этот буйвол считает каждый грош и не хочет вступать в законный брак.

— А ты бы заставила его, — слабо посоветовал Филипп.

— Заставить? Мне не двадцать лет, теперь я не могу заставлять, — сетовала Тамор.

Война безнадежно испортила жизнь. Победы Рима отразились даже на ослицах. Их молоко потеряло целебные свойства. Прежде достаточно было двух-трех ванн, и кожа Тамор становилась нежной и эластичной, как лепесток нарцисса. Теперь она купалась дважды в день — и напрасно.

— Мама, уверяю тебя: ты очень молодо выглядишь! — доказывал Филипп.

Тамор прижимала к груди его голову.

— Ох, хоть ты меня любишь! Скоро все забудут. Этот ревнивый бык отгонит последних друзей.

Филиппу было жалко ее. Бедная женщина! Прошло всего два-три года, а прежнего блеска как не бывало. И бедняжка это чувствует. Говорит с мужчинами — в голосе заискивающие нотки. У нее! Недавней царицы всех сердец!

Он с грустью отводил от нее взгляд и думал о новом отчиме: «Грубый неотесанный солдафон, он радуется ее увяданию. Почему? Чтоб не мучиться ревностью? Странная, жестокая любовь». Он ненавидел Каллиста. Ему были противны его черная окладистая борода, толстая шея, богатства, скупость. «Скот! Живет, чтобы есть. Распродал за гроши библиотеку Люция!» — возмущался Филипп.

Друзья Каллиста, шумные хвастливые вояки, распутники и пьяницы, казались ему еще более отвратительными. Когда в доме собирались гости, он убегал в сад.

Стояла глубокая осень. Налетал свежий бриз. С площадки за домом виднелось осеннее море: в ветер — зеленое, с барашками; светло-голубое — в ясные дни. Филипп часами лежал под неярким солнцем без движений, без всяких желаний — один, теперь он совсем один!

В память Аридема ему захотелось перечесть платоновское описание «Атлантиды», сказочно прекрасной страны, где люди жили по законам добра, разума и высокой справедливости.

В столичной библиотеке царила прохлада. У входа, на низеньких табуретках, с досками на коленях и тушью у ног, сидели переписчики. Они размножали рукописи. В глубине книгохранилища мудрецы вполголоса беседовали со своими учениками. Невысокие консоли отделяли один раздел от другого. Их украшали бюсты мыслителей и героев. Александр и Аристотель, Сократ и Демокрит, Перикл и Ксенофонт — все нашли равный почет в памяти потомков.

Филипп попросил у служителя творения Платона. Тот ответил, что в книгохранилище есть лишь один экземпляр его книги. Если благородный воин хочет, для него в ближайшие дни могут сделать копию. У переписчиков теперь мало работы. После войны никто не интересуется мудрецами и поэтами.

Филипп подошел к переписчикам.

— Люций? Отец! — Он не поверил своим глазам.

Люций Аттий Лабиен, на корточках, с отточенной тростинкой, с тушью и доской, смиренно сидел у входа в библиотеку.

Лицо его просияло.

— Ты не забыл меня? Я видел: ты проходил… Мне показалось, что ты гнушаешься родством с бедным переписчиком.

— Отец! Я не узнал тебя. Ты здесь, а она…

— Она знает. — Люций на мгновение сдвинул брови, на, лице мелькнула былая надменность, но он тут же прогнал ее и снова улыбнулся. — Не жалей меня. Если твой друг не создает прекрасного, то хотя бы воспроизводит его. Каждый раз, когда такой же, как ты, пытливый юноша вопрошает меня об источниках знаний, я счастлив. — Он оглянулся и прибавил шепотом: — Много бедных мальчиков идет сюда, но не имеют средств заказать книги. Я переписываю им бесплатно. Тише! Это запрещено. Я могу лишиться места. Если хочешь побеседовать, приходи ко мне. Я живу в предместье кожевников, в доме вдовы Мелано.