Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Рузмамед со своим семейством занимал обширный двор. Дувалы одновременно были и внешними стенами четырехугольного строения, выходящего со всех сторон айванами во двор. Посреди двора, на небольшом расстоянии одна от другой, стояли войлочные кибитки. В одной жили мать и отец Рузмамеда. Аман-сердар в чекмене, в чарыках на босу ногу вышел встретить сына с гостями. Старуха-мать лишь выглянула из кибитки и вновь опустила килим (Килим — коврик, которым закрывают вход в кибитку).

Жена Рузмамеда поприветствовала гостей с айвана и тоже скрылась на женской половине дома. Бойчее взрослых повели себя ребятишки. Рузмамед с гордостью представил гостям своих сыновей: старшего Аманнияза, которому было лет двенадцать, и младшего Атамурада, пятилетнего карапуза, который, как увидел на поддевке Сергея медные пуговицы, так и впился в них глазами. Младшего отец любил и баловал. Со старшим держал себя строже. Аманнияз был сдержан, малоулыбчив, и движения и жесты его напоминали взрослого джигита.

Как только Рузмамед сказал, показав на пушкаря, кто это такой, Аман-сердар одобрительно закивал головой и улыбнулся:

— Да-да, урус, мы слышали о тебе. Ты принес в наш дом достаток.

Сергей не понял, о каком достатке речь, и Рузмамед с неохотой, смущенно объяснил:

— На двести тилля, которые я получил за тебя от хана, мы купили двух верблюдов и одежду — отец мой очень доволен покупками. Меня же, по повелению Алла-кули-хана, назначили главным сердаром — юз-баши — местности Ашак. Все коши на Усть-Юрте подчиняются мне, все чабаны принимают меня, как Бога. Я же подчиняюсь только самому бию и ишану. Вот какую удачу ты мне принес, Сергей-топчи!

— Кость бы тебе в горло! — захохотал Сергей. — Вот не думал, что войду в твой дом таким завидным кушем!

Рузмамед не принял шутку. Для него Сергей, действительно, стал человеком полезным, и следовало его уважать. Никак не реагируя на смех пушкаря, он продолжал представлять отцу остальных гостей:

— Вот этот нарядный юноша — сын визиря Юсуф-мехтера. Ты знаешь его отца. Три лета тому назад, когда ты отдал меня в войско Аллакули, я получил деньги в казне у визиря.

— Да-да, это мы помним, — подтвердил аксакал. —Этого джигита,— Рузмамед указал на высокого, костистого юношу, чекмень на котором был явно мал, — зовут Мирабом. Он племянник умершего недавно шахира Муниса. Вместе с Якубом учится в медресе. И эти двое — сыновья известных сановников — Худояр-бия и Ниязбаши-бия.

Аксакал одобрительно покачал головой, сказал, словно извиняясь:

— Жизнь туркмена не дает ему думать об учебе детей. Тебе, Рузмамед, не удалось познать премудрости письма и чтения. Твоего Аманнияза узбекский мулла кое-чему обучил: алиф и би он знает. Но я велю тебе, как только подрастет младшенький, Атамурад, заставь его ходить в мектеб, а потом отдай в Хивинское медресе. Пусть он будет умным и знатным, как эти юноши из Хивы.

— Я выполню твою волю, отец.— Рузмамед поклонился и погладил по щеке Атамурада: — Ты понял, собачий сын, о чем говорит твой дед?

Мальчонка, видя, что к нему проявили внимание, набычившись, улыбнулся и потянулся рукой к медным пуговицам Сергея. Схватившись за одну, он принялся яростно тянуть ее на себя, чем вызвал смех сидящих. Сергей взял мальца на колени, принялся было шутить с ним, но Атамурад захныкал и вновь потянулся за пуговицей.

— Э, джигит, да ты, я вижу, парень настырный. Дай-ка нож, Рузмамед!

Пушкарь отрезал пуговицу и отдал малышу. Тот зажал ее в кулаке и, вырвавшись, убежал во двор. Через минуту он уже ссорился с братом: тот, разглядывая на пуговице российского орла, не спешил вернуть ее. Пришлось Сергею отрезать еше одну и бросить Аманниязу:

— На, лови, джигит, да только оба помните — русского орла голыми руками не возьмешь, клюется больно! — Сидяшим пушкарь пояснил: — Мундир изодрался в клочья, а пуговицы остались, вот я и пришил их к поддевке.

Рузмамед стал показывать свое хозяйство: комнаты, юрты, скотный загон, конюшню. Жил сердар неплохо, гордился нажитым богатством. С еще большей гордостью Рузмамед рассказывал о своем отце — самом уважаемом человеке в иомудском племени. Он — арчин своего порядка; его знают все знатные люди Куня-Ургенча.

— И давно вы обзавелись своим двором? — спросил Сергей. — Туркмены-то сплошь по пескам, от колодца к колодцу, кочуют да в аламаны ходят.

— Нет, недавно. — Рузмамед повел взглядом по куполам соседних юрт. — Эти вот прошлой зимой прикочевали с Узбоя. Зима была злая: много скота погибло, людей от голода умерло немало. Аллакули пользуется горем туркмен. Всех подряд на хвостах своих каналов селит. Налогами облагает, как будто петлю на шее затягивает. В свое войско людей требует.