Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Сомнительно, однако, все ж...— Сергей глянул на визиря, на служанку и слуг, толпящихся в двери, попросил: — Оставьте-ка нас, господа хорошие, одних, мы побалакаем с девушкой малость. Я думаю, мне одному она, как на духу, откроется.

Визирь захихикал, направился к двери. Меланья глаза от ужаса расширила и рот разинула: «Смотри, мол, свет-Сергей, не обесчесть раньше свадьбы девицу, не бери грех на душу перед господом Богом!» —но вслух ничего не сказала. Вышла следом за визирем и дверь легонько прикрыла.

— Ну, Татьяна... Как тебя по отчеству-то?

— Григорьевна, — утирая слезы, вымолвила пленница.

— Ну так садись рядышком. Татьяна Григорьевна У нас на Руси приговорочка хорошая: «Садись рядком — поговорим ладком».

— Неча мне садиться - придя основательно в себя, сказала, как отрезала, пленница. — Русский с виду вроде бы, а крадешься, как басурман. Наговорила мне твоя служанка о тебе с три короба: он и такой, он и сякой — душа ангельская, а сам сиротинушка...

— Кость бы ей в горло! — обозлился Сергей. — Лезет не в свое дело. Я по Куня-Ургенчу с пушками разъезжаю, а тут меня уже сватают, хвалят и жалеют на все лады. Ну-да ладно, девица-красавица... Раз заговорила со мной на «ты», то и ответ от меня выслушай подобающий... Заказал я хану для себя невесту. Вот привезли тебя. Просил, чтобы красоты неписаной была — привезли именно такую, какую просил. Но предупреждал я хана Аллакули и о другом, а именно о том самом, чтобы девушка целехонькой была; не залапанной и не обугленной. Так что говори правду-матку, не бойсь, а то потом хуже будет. Если обманешь, сразу же тебя сар-там отдам, а уж они тебя научат чести!

— Ух ты, страсти-то какие! — осмелела девушка, — Мне бояться неча, чистая я, как стеклышко, да только не для твоих рук красота моя округлилась! Я лучше с айвана вниз головой брошусь, чем хаму такому в руки дамся. Каторжник несчастный!..

Высказалась, словно розгами по голому телу Сергея прошлась. Когда сквозь строй прогоняли, и то не было так больно, как сейчас. Сник Сергей, глаза сощурил, голову опустил и обхватил ладонями. Сидел и молчал. И пленница стояла молча. Сначала праздновала свою маленькую победу, улыбаясь мстительно: «Будешь знать, как кидаться!» Но молчание затянулось, и закрался в девичье сердце страх: «А ну как вправду сартам отдаст?!» Подошла осторожно, руку на плечо положила.

— Чиста я, Богом клянусь. И сознаю своим умом, что не вырваться мне из твоих рук. Да только как же без любви-то? Будет ли у нас жизня без любви-то? Сомнительно чтой-то. Я и разглядеть тебя еще не успела, и ты меня не разглядел, а гутаришь со мною, как с женой своей.

Сергей распрямился, бросил суровый взгляд на девушку:

— То-то в оно, что не поговорили даже, а ты меня уже каторжником обозвала! Может быть, и каторжник, да только спуску барам я не давал и не дам. Лучше на дороге отдохнуть, чем в бычьем ярме на пашне! Тебе, небось, Юсуф-мехтер сказал об убиенном мною офицерике?

— Бог с тобой, да ты что?! В первый раз слышу о таком! Нешто ты убийца? — испуганно перекрестилась Таня.

—А ты думаешь, я в Хиву так просто попал! Нет, Танюша, исковеркали мою жизнь господа бары, кость бы им в горло! За товарища я вступился, за честь нашу мужицкую.

— Ты рассказывай, рассказывай, я послушаю,— мягче заговорила она, садясь рядом.

— Что тут рассказывать-то. В России у нас жизня не лучше, чем в Хиве. Здесь рабство, и там рабство. Но здесь хоть со мной считаются. Хан Аллакули главным пушкарем меня сделал, тебя вон в подарок прислал. Не побрезгуешь мной, в шелка разодену, золотом украшу, в кобыльем молоке купаться будешь, как царица египетская.

— Ну, Сергей батькович, с чего вдруг так? Да не люба же я тебе! Не успел еще влюбиться-то, а уже шелками да золотом разбрасываешься. Прислал бы твой хан не меня, а другую, ты и ей бы сразу горы золотые посулил.

— Может, и посулил бы, потому как тут каждому русскому сердце радуется, а о женском обличии и говорить нечего. Если бы хан привез мне никудышнюю, черта с два я стал бы вот так сидеть да разговаривать с ней. Ты, Татьяна, небось, и цены еще себе не знаешь, А я как глянул на тебя, так и пробрало меня всего до костей жаром ознобным. Пощупай, как лицо мое горит, да как сердце часто бьется... Дай-ка руку... Да не бойсь, не откушу...

— Ну-ну, только без этого... — запротивилась она, вырываясь, но он зажал ей рот крепким поцелуем.

— Ну не надо, — мягче попросила она. — Люди же рядом, небось, во все щелки смотрят. Да отпусти же, вот настырный... Если любишь, так подождешь.