Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Подожду, голубушка, подожду. Завтра же свадьбу сыграем... Ступай в горницу, а я побегу к своим ребятам, распоряжусь!..

Он, как очумелый, сбежал с айвана во двор и заспешил к визирю

Два дня стояла суета на подворье Юсуф-мехтера.

Появлялись конные и пешие, вкатывались арбы с провизией. Дымили огромные печи, распространяя хлебный аромат на весь квартал. А на Сергеевом дворе рабы сколачивали столы и лавки из досок. Меланья потчевала мужиков в саду под деревьями бражкой, хвасталась уменьем готовить это зелье.

И вот наступил день свадьбы. Зашумела она с русским размахом. Поначалу рабы дичились обстановки, да и отвыкли от человеческого обхождения. Но выпили по первой, по второй чарке, огляделись— господ вроде бы никаких нет. Сам визирь не соизволил сесть — вера ему не позволяла. Другие сарты — тем паче! Раз сам Юсуф-мехтер сторонится, то им, послушным слугам, тоже опасно.

Захмелели невольники. Песни пошли между криками «горько». Сергей чинно целовал Татьяну, нашептывал ей на ухо, чтобы не стеснялась шибко, а вела себя с господским достоинством: «Все-таки мы с тобой не простые невольники — нас жалуют особыми почестями!» Сергей в красной атласной рубахе, поверх которой надет малиновый камзол, серьга золотая в ухе, держался с гордым видом, хотя и нервничал. Ждал он самого хана, который обещал наведаться, взглянуть на русский той. И вот от главных ворот усадьбы донесся звонкий голос слуги: «Его величество!» Все сразу притихли, встали со скамей. Аллакули-хан с Юсуф-мехтером и другими сановниками медленно прошли по аллее между деревьями, мимо фонтана и приблизились к застолью. Сергей и Татьяна встретили хана хлебом-солью, кланяясь беспрестанно. Он отломил от лепешки кусочек, помял его в пальцах, положил на поднос. Пушкарь принялся усаживать его, но Аллакули-хан отказался, подал знак — и молодой чете поднесли кожаный кошель, полный золота. Хан обнял Сергея, а молодую похлопал по плечу: «Мо лодец, девка... Помни мою милость, это я тебе такого хорошего мужика сыскал!» Татьяна поклонилась хану, пролепетала слова благодарности. А потом хан высказал пожелание, обращаясь ко всем. Сергей сам переводил на русский язык каждое слово. Вот де, вы русские люди, попавшие по всяким недоразумениям в мое великое ханство, —разве хуже вам живется у меня, чем у своих злодеев помещиков? Там вас тоже покупали и продавали... Вы стонете о своей родине, но я решил породнить вас всех. Живите рядом в верным другом

Сергеем, слушайтесь его во всём, выполняйте всё, что он прикажет, — и жизнь в неволе покажется вам пре красным раем... Вскоре Аллакули-хан со свитой удалился, и свадьба потекла еще веселее. И теперь уже Сергей между тостами закатывал речи: —Россия наша — каторга сплошная! А ну-ка скажите, кого не пороли арапником на барском дворе?! Молчите... То-то же! А здесь, если все пойдет ладом, я никого никогда в обиду не дам... Будет у нас своя колония русских! Заживем по писаному: «Оденем нагих, обуем босых, накормим алчных, напоим жаждых, проводим мертвых — заслужим небесное царство...»

В полночь, когда многочисленным слугам Юсуф-мех тера стала надоедать шумная свадьба, принялись они уговаривать Сергея: «Пора на покой, топчи... Пора тебе жену обнимать... Нашему мехтеру тоже надо спать...» Разошлись рабы, а Сергей с удалой песней о Стеньке Разине, с бутылью самогона вошел к жене в горенку.

— Давай споем вместе, Таня... Ну, давай... Ох, сколько же я не пел! Почитай, с самого того дня, когда на службу уходил...

— Ну, пой, пой со мной, Танюша!

Сергей положил ей руку на плечо, прижал к себе, поцеловал.

— Да ты что, Таня, ровно неживая? Неужто я совсем не мил тебе?

— Тятеньку с маменькой вспомнила, —давясь слезами, пролепетала Таня.— Они, небось, давно похоронили иеня и оплакали, а мы тут песни поем. Как бы знали они, что я живая и невредимая, то легче мне было бы, да и им тоже.

— Фу ты, глупости-то у тебя какие в голове! — ласково встряхнул жену Сергей. - Ты только скажи мне толком, где твой отец Григорий Евдокимыч обитается, откель тебя увезли; скажи, а остальное дело за мной. Я враз с каким-либо купчиком сговорюсь. А пое дет торговать, отыщет твоего папеньку и письмецо передаст.

И опять запел он лихо, покачивая головой: