Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Сергей с упреком посмотрел на Якуба:

— Ну вот! А ты мне говорил, что туркменские джигиты стремятся в войско Аллакули угодить! Да я сразу засомневался. Должны же быть у туркмен свои правители. На кой черт им чужому государю служить?! Иное дело я — у меня выхода нет. А у них-то — полная сво бода!

— Несогласие между нами много лет царит, — с досадой сказал Аман-ага. — С тех пор как наши почтен ные праотцы Эсен-хан и Эсен-или покинули этот мир, туркмены живут врозь. Сначала для всех нас была одна родина — Минг Кишлак (Минг Кишлак — тысяча кишлаков. Современный Мангышлак), а потом мы разбрелись по всему свету, как отары без чабанов. У нас нет государя. Каждый туркмен сам государь, все мы равны. У нас одни аксакалы в почете. Да и то, если аксакал начнет выказывать величие перед другими и перестанет угождать всем, его сразу прогонят, выберут нового. Я тоже аксакал — мне почет от людей, а если народ пойдет против Аллакули, я подчинюсь воле всех. Пока что, слава Аллаху, иомуды терпят власть Хива-хана...

Разговорился Аман-ага. Вот уже об аламанах повел речь, о стычках с каджарами, о том, как когда-то джигиты выбрали его, Амана-чолука, своим сердаром. С тех пор его сыновей и внуков называют сердарами. Гости, охотно слушая старика, поужинали в его белой восьми крылой кибитке, Вечером вернулись к Шарип-ака.

Недели через три Сергей возвратился в Хиву, везя пушечный станок на двух громоздких колесах с подвижным лафетом. Двугорбый верблюд без особых усилий тянул эту «диковинную арбу». Хивинцы, глядя с обочин на необычную повозку, переговаривались, соображая, на что она годна. И Сергей, ехавший на коне в окружении своих друзей, охотно пояснял;

— Эка, дурошлепы, кость бы вам в горло! Да это же колесный лафет— неужто никогда не видели! На войну, на войну пойдем! Шаха будем громить в его хорасанских крепостях!

Пушкаря у ворот встретили ханские сановники в тоже забросали вопросами, Сергей, видя, что пустыми словами людей не уймешь, повез лафет на оружейный двор. Здесь по приказу пушкаря слуги вытянули из груды стволов кулеврину, возложили ее на привезенный станок.

— Ну, вот, — сказал Сергей удовлетворенно кивающим сановникам, — дело, как говорится, в шляпе. Теперь повезем ее на Чарбаг, там приделаем цапфы, ствол отлудим, чтобы глаже был, и можно ядра лить. Ух и задаст же эта пушчонка жару персам, кость бы им в горло!

Сергей собрался было на Чарбаг, но один из ханских слуг-распорядителей велел ехать Сергею к Юсуф-мехтеру, который давно ждет его. Сергей, не мешкая, отправился в поместье. Въезжая во двор, обратил внимание, как забегали, засуетились слуги визиря. Вот и сам Юсуф-мехтер спустился с айвана. Сначала сына обнял, спросил, хорошо ли доехали. Затем Сергея, скользнув по его лицу загадочной улыбкой.

— Пойдем, топчи-баши, в твой дом — там подарок тебе от маградита. Хороший подарок — христианский!

— Икона, что ль? Икону я давно хотел — молиться не на что.

— Не икона, но не уступит самой красивой иконе,— разжигал любопытство пушкаря визирь.

У входа в свое жилье Сергей увидел Меланью. Баба поклонилась в пояс, уставилась на господ, ожидая приказа, Юсуф-мехтер спросил:

— Все ли хорошо, aпa?

— Да уж ведомо, только слез многовато...

Поднявшись наверх, Юсуф-мехтер и Сергей сели на лавку в гостиной комнате Меланья шмыгнула в соседнюю комнату и вывела девушку, одетую в красное азиатское платье до пят, расшитое золотым позументом. Сергей явно не ожидал такого подарка — вздрогнул, дух перехватило от девичьей красоты. Была она белолица, голубоглаза, и две русые косы змеились по платью,

— Это тебе от Аллакули подарок... Хороша девка.. — сказал Юсуф-мехтер. — С самого Яика везли ее верные хану люди — джигиты Кенесары. Бери ее себе, топчи-баши, да не забудь отблагодарить маградита хорошей службой.

— Да-а,— радостно выдохнул Сергей. — Красота, действительно...

Пленница горестно всхлипнула, уткнулась лицом в ладони, чем вызвала явное неудовольствие служанки пушкаря.

— Ну чаво опять ты, Татьяна,.. Сини глазыньки натрешь— красоту девическу смажешь, — хотела было успокоить девушку Меланья, но Сергей цыкнул на нее, чтобы не совалась не в свое дело.

— Раз плачет — есть, стало быть, нужда, — рассудил он, поднявшись со скамьи. — Сомнительно для меня, чтобы разбойники Кенесары не тронули эту красавицу. Побывала в грязных руках, вот и льет теперь слезы. Снасиловали тебя, небось, в дороге-то?

— Ни-эт, — рыдая, замотала головой пленница.