Валентин Лавров - Катастрофа

Рослый, крутой в плечах, со слегка перекошенным ртом и глубоко сидящими маленькими глазками солдат вытряхнул из комода белье прямо на пол и теперь сапогами ходит по нему.

— Ты что, идол, рубаху топчешь! — кричит на нахала Анюта, вновь полная куража.

— Вишь, лупоглазая, разоралась! — огрызается солдат.

— Не дерзить! — строго обрывает командир косоротого. — Ты солдат революции, Козлаченко. Не смей хамить!

— Так точно! — вытягивается в струнку Козлаченко. Он смертельно боялся начальства после одного случая, когда едва не угодил под трибунал. Однажды они делали обыск в одном буржуйском доме. Козлаченко решил, что хозяина, как обычно это бывало, отвезут в тюрьму и там расстреляют. Он, почти не таясь, положил себе в карман массивные серебряные часы-луковицу: покойнику они вроде как бы без пользы. На том свете время всегда одно — вечность.

И когда буржуя собрались конвоировать в тюрьму, вдруг прибыл нарочный от начальника городской ЧК.

Все реквизированное — вернуть, перед хозяином — извиниться! — был строгий приказ. Оказалось, что этот проклятый буржуй, купавшийся в роскоши, знаменитый хирург, недавно блестяще оперировавший супругу начальника.

Козлаченко уже находился на улице, ему приказали охранять других арестантов. Так часы и остались лежать в кармане: «Авось обойдется!»

Не обошлось! Кто-то из товарищей донес на Козлаченко. Его тут же, возле грузовика обыскали, нашли часы. Оружие отобрали и посадили к арестантам. Хотели воришку тут же возле дома хирурга расстрелять, да постеснялись дальше нарушать покой такого большого и нужного делу революции человека.

Каково же было удивление Козлаченко, когда вскоре пришел начальник и сказал с укоризной:

— Что же ты, дурашка, не сказал, что тебе профессор их подарил?

А позже, когда рядом не было никого, поднес револьвер к морде воришки и сказал:

— Моли Бога, что профессор — добрый человек, сказал, будто подарил тебе «луковицу». Еще раз в чем замечу, своей рукой пристрелю — попомни мое слово.

С той поры Козлаченко люто возненавидел обыскиваемых, видя в них «контриков» и «врагов рабочих и крестьян».

Теперь же Козлаченко запустил громадную, густо поросшую темным волосом лапу в шкаф. Оттуда, пыхтя, выволок большую наволочку.

— Мука? — со злорадством садиста спрашивает он.

— Мука, — смиренно соглашается Нилус.

Анюта мощной грудью отодвигает Козлаченко от шкафа и грозно произносит:

— Разуй зенки, это рази мука? Это труха. Хуже отрубей. Курам дали, те обдристались.

Командир заглянул в мешок и поморщился:

— Оставь!

Поднялись на второй этаж.

Обыскали кабинет Нилуса, заглянули в комнату, где он занимается с учениками-художниками. Командир похвалил натюрморты Петра Александровича:

— Как живое!

И вынес решение:

— Пожалуй, всё!

Бдительный Козлаченко заревел, громадным бугровистым кулаком долбанув в дверь кабинета Бунина:

— А что тут?

Вера Николаевна с вызовом произнесла:

— Академик Бунин!

— Поэт Иван Бунин? — на лице командира — и почтение, и удивление. — Это который «Суходол» написал? И «Листопад»! И перевел «Гайавату»!

Наверное, «контролеры» с миром бы покинули этот дом, но дверь кабинета резко распахнулась. Академик раздувал от гнева ноздри и с необыкновенно свирепым видом разглядывал непрошеных гостей.

— Кто это смеет долбить в мою дверь? — громом раскатывался его голос. — Что за самоуправство? У меня вы не имеете права делать обыск! Если вашей серости неизвестно, кто я, вот мой паспорт.

— Извините, това… гражданин Бунин, — вежливо проговорил командир, окончивший в свое время первый курс историко- филологического университета в Казани.

Зато Козлаченко, как всегда неуместно, спросил:

— Оружия у вас нет?

Бунин так грозно посмотрел на вопрошавшего, что тот невольно попятился:

— Извините!

Вся эта военная экспедиция мирно ретировалась. Академик прохаживался по квартире с видом Наполеона после победы под Аустерлицем.

— Это надо отпраздновать, — сказал триумфатор, хотя особого повода к празднику вроде не было. — Вера, достань заветную, со звездочками!

На кухне, при стечении всех благодарных жильцов, коньяк и был распит. Закусывали тремя вареными картофелинами, которые принес Буковецкий.

Нилус, выпив, окончательно отошел от страха и с восторгом посмотрел на Бунина:

— Однако, какой вы, Иван Алексеевич, отчаянный!

Анюта, которой тоже налили, произнесла: