Валентин Лавров - Катастрофа

Дон-Аминадо широко улыбнулся.

Бунин продолжал:

Дон-Аминадо заразительно расхохотался:

— Какая прелесть! Сколько озорства, сколько юмора…

— А главное — великолепная самоирония! Но не всегда народ поет столь весело. У нас в Глотово летом семнадцатого года, когда ребята с девчатами на выгоне гуляли, то непременно горланили:

— Это что, пьяная бравада? Пусть дерзкая, но шутка? Ан нет! Пели, вполне откровенно высказывая настроения. И большевики— замечательные психологи. Они правильно поняли натуру челкашей.

Дон-Аминадо возразил:

— Не на всякого мужика они могут положиться!

— Конечно! Крепкий, работящий мужик, настоящий хозяин, никогда ни жечь, ни грабить не пойдет. А вот лодырь, бездельник, пьяница — этих только позови! Если бы кто-то предложил: «Давай всю деревню сожжем!» — эти согласятся незамедлительно.

— Согласен сжечь свою развалюху, лишь бы у соседа полати полыхнули!

— Вот именно!

— Но язык — хорош!

— Язык — потрясающий!

— И природная смекалка — наш русский мужик любому профессору сто очков вперед даст! Безошибочное нравственное чутье.

Помолчали. Присели на большой камень. Солнце косо било между туч, повиснувших на горизонте. Поздняя пчелка с золотым брюшком мягко жужжала возле лица Бунина. Протоптанная тропинка вела к шумевшему вдали морю.

— Летом того же семнадцатого у нас в Глотово объявилось много дезертиров — пришлых, незнакомых в наших местах. Был один даже матрос в рваной замызганной тельняшке и с жесткими, рыжими от постоянного курения усами. Ходил он по деревне гоголем, не скрывал, что сидел в тюрьме за воровство и всегда при нем финка. Однажды вечером мужики ругали большевиков и вообще революционеров. И вот вижу, приближается к спорящим «краса и гордость русской революции». На нем белая шелковая рубаха, расшитая цветами, — где только взял, небось спер.

Подошел, послушал и с презрением цедит сквозь зубы:

— За такие разговоры у нас в пять минут арестовали бы и расстреляли— как контру и провокатора!

Один из мужиков ему спокойно, с легкой насмешкой возражает:

— А ты хоть и матрос, а дурак. Я тебе в отцы гожусь, а ты мне грубости смеешь говорить. Ну какой ты комиссар, когда от тебя девкам проходу нету, среди белого дня норовишь под подол забраться? Погоди, погоди, брат, вот протрешь казенные портки, пропьешь наворованные деньжонки, в пастухи запросишься! Будешь мою свинью арестовывать. Это тебе не над господами измываться. Я на тебя укорот быстро найду!

Матрос после этого отпора отходит прочь. Другой мужик, Сергей Климов, ни к селу ни к городу вдруг прибавляет:

— Да его, энтот самый Петроград, давно надо отдать. Там только одно разнообразие…

Дон-Аминадо заливисто хохочет над «разнообразием» и, отсмеявшись, качает головой:

— Ни один писатель, ни один сатирик такого не сочинит. Гениально!

Солнце село за море, пчелка давно улетела, собеседники тихо возвращаются домой. Вдруг их внимание привлекает большой лист бумаги, болтающийся на ветру недалеко от маленького ресторанчика, из которого несется дикий визг скрипки, извлекающей мелодию еврейского танца.

Дон-Аминадо вчитывается в текст с трудом, темнота стала фиолетовой.

— Возьмем на память, — решает Бунин, легко отрывая лист от столба и протягивая его спутнику. — И потом, почему бы нам не выпить здесь пива?

Зал ярко освещен. За столиками сидят явно уголовные морды в дорогих костюмах с чужого плеча. Гуляют вовсю. Столы заставлены бутылками. Кривой еврей с густыми длинными волосами, небрежно лежащими на плечах, терзает скрипку. Слушатели кидают ему крупные бумажки. Не прерывая игры, скрипач каждый раз благодарно наклоняется:

— А данк! Спасибо!

Дон-Аминадо критически оглядел дымный зал и произнес одну из своих бессмертных фраз, которые скоро прославят его имя в городе Париже:

— Согласен, что человек вышел из обезьяны. Но отчаиваться не надо: явственно вижу, что он уже возвращается обратно!

Метрдотель наметанным взглядом выхватил вошедших из толпы посетителей. Их посадили за удобный угловой столик подальше от эстрады, официант постелил свежую скатерть. Гости не ограничились пивом.