Гэри Дженнингс - Ацтек

— Дикая свиноматка, — согласилась Кокотон из своего уголка. — Что за глупости! — решительно возразила Цьянья. — Ребенок, если он вообще красив, достигает своей полной младенческой красы к двум годам, а потом продолжает оставаться прелестным — с небольшими изменениями, конечно, — пока не достигнет пика детской красоты годам к шести. Маленькие мальчики обычно на этом и останавливаются, но маленькие девочки…

Я что-то недовольно пробурчал. — Я хочу сказать, что мальчики с возрастом уже не становятся красивыми. Они могут быть привлекательными, милыми, мужественными, но никак не прекрасными. Во всяком случае, в подавляющем большинстве. Но беды в этом никакой нет, потому как женщины не очень-то любят писаных красавчиков.

В ответ я сказал, что, коли так, мне остается лишь порадоваться своей безобразной внешности. А поскольку жена и не подумала меня поправить, напустил на себя шутливо-меланхолический вид.

— В следующий раз девочки расцветают годам к двенадцати, — продолжила Цьянья, — как раз перед первыми своими месячными. Правда, во время взросления они делаются нескладными и капризными, так что восхищаться ими не приходится, но зато потом расцветают снова, и годам к двадцати, да, именно к двадцати, девушка становится намного красивее, чем была раньше или будет потом.

— Знаю, — сказал я. — Тебе было как раз двадцать, когда я полюбил тебя и взял в жены. И ты не постарела с тех пор ни на день.

— Льстец и обманщик, — с улыбкой отозвалась жена. — У меня уже появились морщинки вокруг глаз, и грудь не так упруга, как тогда, и живот растянулся при родах, и…

— Не важно, — сказал я. — Твоя красота в двадцать лет произвела на меня такое впечатление, что запечатлелась в моем сердце раз и навсегда. Я никогда не увижу тебя другой, даже если люди скажут мне: «Эй, старый дурень, чего ты загляделся на эту старую каргу?» — я все равно не смогу им поверить.

Я на некоторое время замолчал, ибо выстраивал в уме фразу на ее родном языке, а потом произнес:

— Рицалаци Цьянья чуипа чии, чуипа чии Цьянья. — Это было своего рода игрой слов и означало примерно следующее: «Если помнишь Всегда в двадцать, ей будет двадцать всегда».

— Цьянья? — нежно переспросила супруга. И я заверил ее: — Цьянья. — Как приятно, — сказала она, и взор ее затуманился, — думать, что, пока я с тобой, я вечно буду оставаться двадцатилетней девушкой. Или даже если когда-нибудь нам придется расстаться, то для тебя, где бы ты ни находился, я так и буду двадцатилетней. — Тут жена моргнула, глаза ее засияли снова, и, улыбнувшись, она промолвила: — Цаа, я, кажется, забыла сказать тебе, что на самом деле ты вовсе не безобразен.

— Вовсе безоблазен, — подытожила моя любимая и любящая дочь. Мы с женой прыснули, разрушив волшебство момента. — Мне пора идти, — сказал я, взяв свой щит. Цьянья поцеловала меня на прощание, и я вышел из дома. Стояло раннее утро. У канала, в конце нашей улицы, мусорщики сгребали накопившиеся отходы в большую кучу. Уборка городских отходов считалась самой черной работой в Теночтитлане, и занимались ею только окончательно опустившиеся, несчастные бедолаги — безнадежные калеки, неизлечимые пьяницы и тому подобные. Отвернувшись, ибо зрелище это не радовало, я двинулся в другом направлении — вверх по склону и к главной площади — и уже прошел некоторое расстояние, когда меня вдруг окликнула Цьянья. Я обернулся и поднял топаз. Она вышла из дома, еще раз помахала мне на прощание рукой и, прежде чем вернуться обратно, что-то выкрикнула. Возможно, это было что-то сугубо женское: «Расскажешь мне потом, как была одета Первая Госпожа!» Или что-то продиктованное супружеской заботой: «Постарайся не слишком промокнуть!» Или просто что-то очень сердечное: «Помни, что я люблю тебя!»

Что бы то ни было, я не услышал этого, ибо слова Цьяньи унес порыв ветра.

Поскольку обнаруженный на материке источник Койоакан находился на возвышенности, выше уровня улиц Теночтитлана, акведук спускался оттуда под уклон. В ширину и глубину водовод превосходил размах рук, а в длину достигал почти двух долгих прогонов. Он встречался с дамбой как раз в том месте, где стояла крепость Акачинанко, и там сворачивал налево, параллельно парапету насыпи, прямо в город. Уже на острове основное русло разветвлялось, чтобы питать более мелкие каналы и наполнять накопительные резервуары, устроенные в каждом квартале, а также сооруженные недавно на главной площади города фонтаны.