Борис Поляков - Кола

Шешелов взял фонарь, запахнул шубу и пошел к дому. Не надо строить догадки. Причины остались тайной. Мастер взял их с собой. И хотя нынче нет в живых тех, кто бы помнил его могилу, это не черствость сердец колян. Люди не могут всего упомнить. Важно, что мастер был и остался при их земле.

Дорога в Колу такой оказалась трудной, Андрей думал – конца ей не будет. Ветер дул чаще попутный, при затишье прилив помогал. И идти по заливу не то, что в море, вараки в снегу все белые, далеко видно. И все же измучились. У Андрея болела нога. Рана вроде и небольшая, а кругом опухло. Хоть как поставь ногу, все равно ноет. А Сулль в дороге ночевку ни разу не разрешил. Вода на убыль или ветер в зубы – он сразу к берегу. Давай костер. У огня – где там спать! – поесть и просохнуть ладом не успеешь, Сулль уже в шняку гонит: время к полной воде или ветер переменился. Без сна, на сухом куске, нога не дает покоя, одежда набрякла влагой.

Афанасий тоже вымотался. Последний раз у костра онучи лишь обсушить успели да чаю хлебнуть горячего – Сулль велел собираться: прилив начинается.

— Не видишь, с ног валимся, – зароптал Афанасий. – Дай хоть час отдохнуть.

Сулль присел к костру, закурил.

– Можно, – говорит добрым голосом, – отдохнуть. День, два, десять. – Взгляд насмешливый. – Пусть Афанасий захочет только.

Афанасий осерчал:

– Пошел бы ты к лешему! – И первым встал от костра.

Все понимали, что не зря Сулль гонит. Впереди Кола, тепло, отдых. И все же, глядя на Сулля, Андрей дивился: откуда у него силы? Работает наравне, а усталость будто неведома. Ни холод, ни голод его взять не могут. Всегда уважительный, не серчает. Лицом лишь осунулся, потемнел да трубку чаще держит во рту. Понукнет Смолькова лед со шняки сколоть или воду отчерпать и опять молчит, сидит на корме, правит шнякой.

В пути все были неразговорчивы. Казалось, откроешь рот – и холод совсем уж в нутро залезет. Молчать же не в тягость. Андрей, когда забывал про ногу, о Коле думал. Как-то теперь там будет?

Смольков напротив Андрея и Афанасия сидит в шняке низко, тоже молчит все время. Сожмется замерзший, нахохлится, лицо сизое. Если Сулль не велит что-то делать, часами не шевелится. Иногда лишь глянет на Андрея, головой дернет: ладно, мол, перетерпим. И опять сожмется, нахохлится, сидит недвижно, глядит в темноту.

Андрею почему-то стало не по себе. В первый день, как шли на веслах из становища, Афанасий спросил его: – Ты как, Андрюха, в кузне еще постучать не хочешь?

Андрей от неожиданности перестал грести. Встретил выжидательный взгляд Смолькова, сказал, тая радость, ровно:

– Ну!

– Что ну?

– Коли возьмут. – И увидел: Смолькову его ответ по душе пришелся.

– Возьмут, – уверенно посулил Афанасий.

Андрей невольно вспоминал это. Хорошо бы! Но ведь теперь Сулль за него платить не станет, а в кузне не Афанасий, Никита старший. Неизвестно еще, что он скажет. Последнее слово за ним. Но думать об этом было радостно. Пожалуй что можно и со Смольковым поговорить. Так и так, до весны время некуда девать, самый раз в кузню. Но Сулль торчит около. С того утра еще, как неожиданно для всех объявил, что идут в Колу, от себя Смолькова на шаг не отпускает. И словом нельзя переброситься. Ну и пусть. Беда, какая грозила Суллю, совсем ушла. А слышал он или нет разговор о побеге – Андрей не хотел теперь думать.

К Коле подошли далеко за полночь. В слабом месячном свете спящий город казался незнакомым. Ни дыма, ни огонька. Снег на крышах делал дома приземистыми. Крепость и даже собор казались низкими, словно осели от стужи в землю.

Сулль стал править в Тулому. В устье шняка по полной воде легко шла.

– Андрюха, – позвал Смольков. Голос его от простуды хриплый, – нам сичас куда-то на ночлег надо. Хозяйка-то нас не ждет.

У Андрея этого и на уме не было. Ну, ждет не ждет, не прогонит же. Но на душе враз тоскливо сделалось.

Смольков попросил Сулля:

– Ты хоть сегодня возьми нас с собой, а, Сулль Иваныч? И баню ты обещал.

– Сегодня все пойдем к нам, – сказал Афанасий. – И баня и ужин у нас найдутся.

– Нет, – возразил Сулль, – это негоже. Ты не есть хозяин.

– Пошто забижаешь, Иваныч? Наш дом всегда хлебосольный. А кто приведет гостей, Никита ли, я ли, – в дому все рады.

– Нет, – сказал Сулль, – ночью, всем сразу, чужим, нельзя.

По тому, как строго говорил Сулль, как Афанасий заколебался, Андрей почувствовал, что с возвращением в Колу в их отношения новое что-то входит. В становище, казалось, ничто не отделяло их со Смольковым от Сулля и Афанасия.