Борис Поляков - Кола

Он рад, что побыл у Герасимова. Вот старики! Будто министры. Следят за событиями, мнение свое имеют. Тут и Франция у них, и Британия, о торговле своей хлопочут. А как про войну на Севере преподнесли! Стратеги! Изрядные опасения ему внушили. Война в городе, где он на старости лет начальник, – это совсем не шутки... Но Шешелов во время беседы нет-нет да с радостным облегчением и припоминал: это лишь разговоры. Предположительные! Однако старики как по полочкам разложили все, по-хозяйски. И вдруг на память пришли слова Петрашевского: «Надо считать себя в государстве деятелем, а не какой-то роскошью...» От неожиданности даже шаги замедлил. Считать себя деятелем. Да, да, эти себя считают. И Север свой знают, и заботы о нем имеют...

Мысли уже ушли туда: «пятницы» Петрашевского! Редкостные слова доводилось слышать. А он убоялся их и бежал. А надо ли было? Как в наказание, они теперь возвращаются, и, будто лекало, примеряешь их ко всему: подходит? Давно сказал Петрашевский: «Главным предметом должна быть Русь». А сегодня в словах благочинного? «Все нажили себе иностранное, от рыболовной уды до губернатора...» Подходит! Не одни губернаторы, министрами иноземцы восседают! Озаботишься о Руси! И подумал про Петрашевского. Всю жизнь он старался быть полезным отечеству. А ославили его человеком пустым, безграмотным, для которого нет ничего святого. Воистину, такое лишь на Руси возможно.

...В подбашенном переходе сквозил ветер. Шешелов осторожно пробрался по обледеневшему переходу, за башней остановился. Перед ним стройная громада Воскресенского собора с приделами. Домой с черного хода можно. Обогнуть храм по тропе вдоль крепостной стены.

А можно по торной дороге в крепости. Мимо дома почтмейстера, казначейства, исправника и прямо к крыльцу ратуши. И прикрыл фонарь шубой, чтобы оглядеться. Темень собора приблизилась, разрослась. Главы черным обводом уперлись в небо. Кресты разлапистыми угадывались. А внизу дома вжались под снежными шапками, словно сплющенные перед собором.

Шешелов знал: история основания храма вырезана под кровлей славянскими буквами на доске. Мастер свой, северный, самоучка-плотник, построивший не одну по Поморью церковь, последнюю свою, лучшую, выстроил здесь, в Коле. А больше уже не строил. Шешелов, когда прибыл сюда, дивился: полтора века с лишним могучий собор стоит. Умело прадеды строили. Бревна в обхват. От времени потемнели, рассохлись кое-где трещинами, но смолистое дерево будто еще звенело.

В первое лето по приезде сюда бродил он как-то с ружьем в вараках. Внизу, между рек, у залива лежала Кола. Рассматривая все сверху, Шешелов понял вдруг, до чего же простой и смелой была мысль мастера. Похоже, три церкви с приделами, каких немало в Поморье, он слил воедино. Искусно соединил их фигурной кровлей с навесами, козырями. И получилось взаимное соответствие. Аляповатое все убрал, а девятнадцать шатровых глав, увенчанных крестами, покрыл тесаными пластинами и сделал чешуйчатыми на вид, словно напоминая колянам о их морском промысле. Храм удался. Его ясная безукоризненность линий и красота стати не только пришлись к крепости, собор вжился в окружающие вараки. Другой вид города стал просто немыслим. И еще тогда Шешелову подумалось, пожалуй что с завистью, о незаурядном таланте мастера, сумевшего душой увидеть такую стройную полноту. Собору не в Коле, на забытой окраине, – в большом городе для обозрения стоять бы...

Где-то за ратушей забрякала колотушка ночного сторожа. Шешелов развернул фонарь и пошел по торной дороге, в обход. Но в деревянных звуках неясное и знакомое вспомнилось, переплетаясь с храмом. А что, если мастер предвидел, чем станет собор для Колы? С какой подумать, радостью возводил он свое детище! Не каждому суждено исполнить свою мечту...

Шешелов остановился и снова прикрыл фонарь.

Громадной, расплывчатой чернотой угадывались очертания собора. Лишь главы на башнях, ясно видимые вверху, мнилось, в одном порыве подперли собою небо.

Похоже, кресты не в мольбе к небесам возделись, а готовы сдержать их тяжесть.

Великим остался мастер в своем творенье... А сколько живет сейчас их, безвестных, талантливых, знающих, что им надобно в этом мире!

Шешелов огляделся, отошел к башне крепости, стал поудобней и долго вглядывался в собор.

«Как же, – думалось, – этот далекий мудрец-мастер пришел догадками к совершенству? Как сумел он опередить свой век? Неграмотный самоучка. А прошло почти двести лет, и люди глядят и радуются великолепию понятой им красоты. Не ради же веры единой! Собор и теперь бесприходный. Церковь рядом, иди, молись. Но праздник – когда служба идет в соборе. Почему неколянин, – а последний и лучший свой храм он срубил на окраине государства, в Коле? Посчитал это место важным? Потому что тяжко живут коляне? Хотел укрепить их дух? Ссыльные, беглые, непокорные, бунтари, край земли православной, русской – это все Кола. Особая кровь, судьба. Наверно, мысль о таком соборе пришла не сразу. А что пробудило ее? Стремление превзойти других мастеров? Жажда свободы, денег? Или забота о спасении души озарила его пониманием красоты?» И усомнился: «Любовь к богу толкнула бы в монастырь. Там молись и люби его. А мастер был плотник. Всю жизнь кормился от топора, – работник и, значит, грешил, как все люди. За славой и деньгами в Архангельск пошел бы. За такой собор в почете у общества был бы и богат. И свободы не мог он жаждать. Коли строил много церквей в Поморье – не крепостной. Сам же остался до смерти в Коле...»