Борис Поляков - Кола

– Не-ет.

Смольков изогнулся, ступил тихо, схватил у Сулля шайку с водой и кинулся на полок.

– Ух ты-ы! Банный веник и царя старше! Давайте-ка, кто кого!

Сулль отнял руки от головы, с ходу ткнул ими в лавку, где была шайка с водой, и замер оторопело. Афанасий с Андреем прыснули. Сулль ощупью поискал шайку, позвал тихо, тоненько:

– Афанасий...

Смольков нажаривал себя веником:

– Ух ты-ы! Ох-х! Анна таланна, затычка банна! Правду ли, Сулль Иваныч, – у вас в банях, сказывают, вместях с бабами моются, а?

– Афана-асий! – Сулль звал нараспев, с угрозой.

– Ты меня, Сулль Иваныч? – Афанасий тоже азартно парится, задирает голову, хлещет веником. – Обожди малость, совсем ничего не вижу, глаза застит.

– Вот и мне застит. – Сулль потер глаза и опустил руки. Сидел с опущенной головой.

Андрею жаль его стало. Показал Смолькову и Афанасию, чтобы вениками шумели, слез с полка, крадучись вернул шайку. Но Сулль настороже был. Услышал, слепо взметнул руками, пытаясь его поймать. Андрей отпрянул, будто при игре в жмурки: забытой памятью всплеснулась ребяческая дурашливость; сдерживая рвущийся смех, тронул Сулля с другого бока и взлетел на полок, забыв про больную ногу.

— Хорошо, хорошо! – пригрозил Сулль. – Я маленько запоминал.

Он крепко зажал шайку ногами, стал мыть голову. Смольков мотнул к нему веником, тихо сказал:

– Ученый. – И все засмеялись.

Андрей подивился, что и он шутит с Суллем, будто они на равных. И опять пожалел, что закончен лов и теперь расставаться надо. Подумалось: притерлись они друг к другу, время, прожитое на лове, не только ему добром запомнится.

Сулль помыл голову и хотел понять, кто шутил с ним. На Андрея не посмотрел – видно, о ноге помнил. Смольков же опередил Сулля, спросил с укоризною:

– А ведь ты не ответил, правда ли – у вас в банях с бабами моются, а, Сулль Иваныч? Сказывают, и с чужими, случается. – На месте Сулля Андрей сроду не подумал бы на него.

Афанасий не чувствовал за собой вины, смеялся открыто над Суллевой непонятливостью, сказал в лад Смолькову:

– Вправду, что ли, с чужими? Рассказал бы ты, Сулль Иваныч.

– Есть, моются. Только его, – Сулль кивнул на Смолькова, – нельзя в такой баня пускать. Грешен много.

– Он завтра в слободку, наверное, навострится. Ты дай ему акульих-то плавников, пускай суп сварит, – и Афанасий захохотал.

– Можно. Пусть варит. – Похоже, что Сулль не понял, кто подшутил над ним. Поддал из ковша на камни и полез к ним на полок.

Пар ядреный, с запахом леса, обжег, захватил дух, впился иглами жара в тело. Пот исходил с зудом. Парились яро: усердно хлестали себя вениками в парном пекле, вздыхали, стонали и кряхтели в наслаждении. Мочили в горячей воде веники и снова хлестались ими, неистово изгоняя зуд, пока тело, словно открывшись, не стало дышать, будто проветрилось после долгой носки.

Андрей заметил, как Сулль крадучись слез с полка, начерпал в шайку холодной воды. Афанасий совсем ничего не видел. Сулль загоготал громко, кинулся к Афанасию и обдал его из шайки. Андрей еле успел вдавиться в угол. Смолькова будто сдуло с полка. Афанасий заорал, вскочил, стукнулся головой в потолок.

– Сдурел, что ли?! – кричал на Сулля. Глаза от испуга с блюдце. – Да не я же, не я! Вот те крест, не я-я-я! – И крестился истово, голый стоя над Суллем, тер ушибленную макушку. Смольков на лавке трясся в беззвучном хохоте. Андрей, смеясь, вылез из своего угла. Смеялся и Сулль. Опустил шайку, сказал Афанасию:

– Ничего. Маленько холодный вода хорошо.

Мылись долго. Очумелые от жары, окатывали себя из шайки, ухали и трезвели от ледяной воды, хохотали, когда попадало другому, грелись в пару и терлись с мылом рогожевыми мочалками. Бегали в предбанник за квасом похолоднее, всласть пили его, исходили потом и опять лезли париться на полок, а после все начинали сызнова, пока не пришел Никита.

Разомлевшие от мытья, пара, усталые, сидели в предбаннике, лениво посмеиваясь. Афанасий рассказывал Суллю, как Андрей вернул шайку, а он, Афанасий, ее не трогал. Смольков ноги вытянул, откинул голову, сидел на лавке расслабленный. Лицо скорбное. Только что в бане смеялся со всеми, а тут будто его свернуло. Сулль потрепал по плечу Смолькова:

– Но-но! Не горюй! Сулль не сердится.

Смольков даже глаз к нему не скосил.

– Кому ты веришь, Иваныч? – сказал безучастно.— Разве бы я посмел?

– Может, сердце устало от пара-то? – спросил Никита.

Смольков будто наваждение стряхнул, сел ровно, стал одеваться. Сказал, подражая Суллю: