Стефан Жеромский - Пепел

Вождем, по единодушному и единогласному решению масс, становился самый умный, самый отважный и самый упорный. Если он плохо обдумал дело, не обеспечил успеха, неудовлетворительно выполнил задачу, неумно распорядился, повел атаку на врага слабо и нерешительно, одним словом, не стоял насмерть, как требовала воля народа, его судили на месте, и собственные подчиненные, приставив своего осужденного командира к стене, простреливали ему пулями сердце. Так погиб полковник артиллерии Песино, так погиб комендант крепости Синко Вильяс и другие. Защитники города не были разделены на регулярные части. Это были дружины, собранные и спаянные гением вождя. Чем более выдающимся был этот гений, тем многочисленнее был и отряд. Командиры отрядов не подчинялись собственно никакому верховному командованию, они исполняли приказы свыше лишь постольку, поскольку признавали их целесообразными. Однако все как один подчинялись вождю, которым по воле народа стал Дон Хосе Палафокс. [511]

Когда польские уланы стояли на горах и смотрели на угрюмый город, он казался им живым и близким. Они любили стоять так целым отрядом и подолгу смотреть на него… Нередко и Кшиштоф Цедро останавливал коня и погружался в задумчивость. Сердце разрывалось у него от дум, руки дрожали, в душе вспыхивала ярость, а с уст срывался злобный крик: «И ты должно сгинуть, виденье! Не будешь ты стоять у нас перед глазами, проклятый призрак! Против дисциплинированных, регулярных, обученных каре ты выставляешь свою гордую волю, силу своей кичливой анархии! Ха, ха! Ты должен погибнуть!» Когда из Памплоны перевозили сорок шесть тяжелых орудий, гаубиц и мортир, чтобы начать регулярную осаду, уланский полк охранял этот транспорт от нападения гверильясов во время перевозки его по Арагонскому каналу. Уланы не знали тогда отдыха ни днем, ни ночью. Приходилось все время переправляться вплавь то на ту, то на другую сторону канала. Уланы преграждали путь партизанским отрядам, спускавшимся с гор, дрались с ними в засадах, в скалистых ущельях и в горных долинах. Наконец транспорт был доставлен к Сарагосе, и войска осадили город с запада и юга, то есть от реки Эбро до форта Монте Торреро. Восточная часть со всем предместьем и заречьем осталась свободней.

В конце июля Кшиштофа как солдата, знавшего французский язык, направили в инженерно-артиллерийскую роту, которую формировал из наиболее способных улан и пехотинцев уланский капитан Гупет. В армии было так мало квалифицированных артиллеристов, что в распоряжении генерал-инженера Лакоста, [512]который должен был руководить осадными работами, было всего несколько офицеров. Батарея, порученная капитану Гупету, стояла под Монте Торреро. На артиллеристов было возложено теперь руководство рытьем окопов. Эту работу облегчало обилие оросительных каналов, вырытых еще трудолюбивыми морисками, и естественных рвов, по которым вода из шлюзов Королевского канала поступала в сады. Здесь же пролегало русло реки Уэрбы, с высокими дамбами по берегам. Оливковые рощи тянулись до самых стен города. Днем горожане подсекали пулями эти взращенные заботливой рукою рощи, подрывали сады, разрушали в них летние домики, чтобы видеть, что делают французы, и отгонять пулями занятых на земляных работах крестьян. Кшиштоф оставил коня и походы, но не переменил мундира и не отчислился из своего полка. Он сидел теперь во рвах и командовал вверенной ему группой арагонских крестьян, которые под угрозой смерти вынуждены были строить орудия смерти для своих соотечественников. Вооружившись штыком, он то и дело отражал вылазки горожан или усмирял во рвах крестьян, среди которых бунты вспыхивали, как пороховые мины. С монастырских стен и башен беспрерывно сыпались пули, летели зажигательные бомбы, куски железа и камни По ночам Кшиштоф обучался искусству устанавливать батареи, сооружать брустверы, прорезать амбразуры со щеками и подошвами, укладывать основание для орудий, ставить врытые штыри и перемычки.

К осажденным прибыло к этому времени подкрепление из двух тысяч человек испанской гвардии, но и французам были присланы из Франции на помощь два линейных полка. Батареи установили на брусьях, вбили последние гвозди помостов, брустверы выложили фашинами. На требование сдать город Палафокс ответил: «Будем биться до последнего!»

Третьего августа ахнули все пушки. Четвертого с рассвета они стали бить по замку Альхаферия, вековой тюрьме инквизиции, по воротам Кармен и по воротам Сан Энграсия. Одновременно по другую сторону реки Эбро польские стрелки двинулись на предместье Арраваль. Кшиштоф Цедро стоял в батарее против монастыря Сан Энграсия. Так как предполагалось, что ворота в этот день будут забаррикадированы мешками с. песком, то в монастырской стене старались пробить бреши рядом с воротами, с правой и с левой стороны. Образуя единое целое, огромные монастырские сооружения высились на небольшом холме. Батальон семидесятого полка и весь первый полк польской пехоты стояли во рвах, ожидая сигнала. Цедро со своими товарищами артиллеристами получил приказ принять участие в приступе с карабином в руках; для прикрытия орудий прибыл конный эскадрон.