Стефан Жеромский - Пепел

Встречая в горах человека, он знал, что это враг, готовый вонзить нож в сердце. Из-за каждого угла его подстерегало дуло ружья, из-за каждого камня гремел выстрел и свистела пуля, и каждая промелькнувшая тень была вестником смерти. Но именно в этом его молодая душа обрела свою стихию. Какое это было наслаждение в июле, холодным, ранним, синим утром, прежде чем солнце покажется из-за гор земли Моннегрос, выехать отрядом десятка в полтора сабель, промчаться во весь опор между прохладными, тенистыми шпалерами памплонской дороги, оставить позади царство олив и виноградников, повернуть на юг к Пласенсья, а оттуда тайком броситься в сторону, вверх по выжженным солнцем обрывистым осыпям. Из царства кипариса выехать в редкие рощи пинии. Оттуда виднеется взрытая, развороченная степь, где глушь и тишина, где тень утра, без туманной дымки, простерлась над долинами, как крышка гроба. Стремительно и внезапно ворваться в обнесенный каменной стеною двор, застигнуть людей, захватить стада. Со смехом приставить дуло пистолета ко лбу черноглазого угрюмого испанца и, как баранов, заставить всех мужиков гнать свои стада на шоссе, а оттуда – до самых ворот осажденной Сарагосы.

Не всегда, однако, это так легко удавалось. Случались дни, когда они напрасно рыскали по горам и ущельям до самой вершины Пуиг Серверо за Уэрбой, в сторону Бельчите и угрюмого замка в горах Дарока; не встречая по пути ни живой души, тщетно мчались на бесплодное плоскогорье к Фуентес. Сколько раз, выслеживая стада, они натыкались на вооруженных ножами гверильясов, которые с криком бросались на них из засады. Это были простые, дикие мужики, которые привыкли к жизни в пустынном краю, к переходам с контрабандой через Пиренеи. Беспощадно пронзенные острием пики, они повисали на шеях у коней, острым ножом подрезали им жилы, старались угодить всаднику ножом в самое сердце. Тут только Цедро понял, что такое пика, и постиг, насколько разумны были правила Гайкося. Прежде чем враг отважится сделать прыжок, – коня в карьер и наставь пику!

Струя крови, стон, предсмертный крик растоптанного врага, и конец. Непобедимый уланский полк много раз уже топтал так целые толпы. Кшиштоф не раз уже отмывал в волнах Эбро значок своей пики, когда от засохшей арагонской крови он становился заскорузлым и одноцветным. Он не раз уже вплавь переправлялся через мелкую летом реку. Много раз он носился по равнинам левого берега в чудной долине реки Гальего, бегущей с Пиренеев, чтобы влиться в воды Эбро тут же за стенами Сарагосы.

В этих походах Кшиштоф за шесть недель много раз уже объехал кругом древнюю Цезарею-Аугусту. [509]Он видел ее с возвышенности Кастельяр, с высот плоскогорья Пласенсья, с юга со стороны Торресилья и с востока, с равнины Валь-де-Осера. Взору его открывались бесчисленные башни: высокая маковка собора дельСео; громады монастырей – францисканского в центре города; на правом берегу Уэрбы, за воротами, которые называются Квемада, – Сан-Хосе; на юге – четырехугольного замка инквизиции Кастель Альхаферия; на западе перед воротами Кармен – капуцинов, а на самом берегу реки – круглые купола и стрельчатые башни Нуэстра Сеньора дель Пилар. [510]

Хорошо виден был мост, соединяющий предместье Арраваль с главными улицами города, доходившими на юге до площади Сан Энграсия и ворот того же названия; широкая впадина между темными зданиями в форме буквы С – это была Калье дель Коссо, самая значительная центральная часть которой с францисканским монастырем и сумасшедшим домом образовала удлиненную площадь, спуск за зданием университета вел к Пуэрта дель Соль, а верхняя часть переходила в рыночную площадь и за монастырем Сан Хуан де Лос Паньетес кончалась узкой уличкой, которая вела на берег реки Эбро.

Польских улан манил и пленял этот угрюмый город. Сарагоса не была крепостью, так как ее окружала только низкая стена высотой примерно в десять футов с плохими воротами. Они видели как пятнадцатого июня войска в первый раз пошли на приступ Сарагосы, как атаковали город второго июля, как овладели подгородной возвышенностью Монте Торреро и захватили капуцинский монастырь. Они были при яростном штурме монастыря Сан Хосе, видели, как его обороняли, как он был предан огню.

Уланы столкнулись с небывалой храбростью, с железной стойкостью. Они понимали уже, что пред ними не офицеры и солдаты, не буйная толпа, которая бросается врассыпную под натиском обученного батальона, а народ, который фанатическая преданность родине обратила в армию. Командующего этими народными массами не назначали «верхи». «Верхов» вообще не было.