Стефан Жеромский - Пепел

Пронзительно-унылое эхо вернулось, родив отзвук имени Гелены, вернулось с севера и с юга, с востока и с запада. А потом воцарилась тишина… Но уже с корнем вырваны были все чувства и повергнуты в прах. Он шел по вершинам и перевалам. Проходил мимо пустых гранитных ущелий, где лежит вечная пустыня. Заходил в девственные леса, где растут деревья-исполины, не тронутые топором. Перескакивал через пропасти, в глубине которых спит белый снег и откуда сочатся в землю воды, заглядывал в голубые и зеленые озера… Из ущелий и расселин карабкался на новые вершины, взбирался все выше и выше. Встречал на своем пути медведя и орла, но не обращал на них внимания, спугивал тут и там стадо диких коз, но не следил их взором. Пока солнце светило в небесной лазури, он шел вперед. Давно уже съел он остатки хлеба и сыра, но не чувствовал голода. Губы у него пересохли и потрескались, и горло жгло, а в груди колотилось и стучало обезумевшее сердце, наполняя своим стуком окрестную пустыню. Не раз ему казалось, будто он уже видел эти скалы, будто ходил уже по ним, проклиная их, будто сбрасывал с их вершин камни, какие только в силах был сдвинуть. Но он сознавал все это как сквозь сон.

Он искал теперь людей. Людей! Вонзать им в грудь острый кинжал, разбивать головы ясеневой палицей, рвать когтями глотки и топтать ногами мерзкие трупы! По локти вымазать руки в дымящейся крови и плевать в мерзкие, остекленевшие, вышедшие из орбит глаза. Нигде ни одного человеческого следа… Нигде в ночной тьме не видно костра… Его окружали скалы, утесы, пики – желтые, серые, черные и голубые. Он обходил их или преодолевал, насколько хватало сил. Он взбегал на них, как на холмы. По ночам не спал. Прижавшись к скале, он подстерегал разбойников.

Ему снилось наяву, что он – лисица и в нору к нему ворвались таксы. Он видел собственными глазами, всем своим мозгом и всеми нервами прыжки лисицы, увертки ее и проделки. Он видел, как она взбирается все выше и выше по отноркам и переходам и сидит, терпеливо и настороженно выжидая. А когда неутомимые собаки подкопаются под ее убежище, она скачет в другой отнорок – и так до самого последнего. Надежда, находчивость, вера не оставляют ее. Но вырвана последняя опора, и вот-вот рухнет последний отнорок. Тогда лисица быстрым и уверенным прыжком скачет собакам на головы, засыпанные глиной, и, пробежав по ним, мчится к выходу из норы. В сердце ее, охваченном страхом, гремит выстрел охотника, замершего неподвижно у входа и подстерегающего ее. Прежде чем высунуть голову, лисица один краткий миг измеряет пространство, потом бросается вперед, а сама, насторожив ухо, все ждет выстрела, который уже знаком ей и много раз тяжело ее ранил.

Это он – лисица и ждет выстрела. Миг еще – и он должен выскочить из норы и потом тащиться на раненых лапах и с перебитым хребтом. Миг один, одно лишь мгновение… Потому что сейчас он тяжел, как камень. Руки, ноги, голова и особенно ступни – это такие же камни, как те, что лежат вокруг. От окружающих его гранитных глыб они отличаются только тем, что в них ни на секунду не затихает боль.

Как только на далеком горизонте начинала брезжить заря и первый луч солнца показывал ему долгую, непроходимую дорогу, он вставал с места своих страданий и быстрым шагом направлялся вперед. Так прошел третий и четвертый день… Солнце будило его и гнало вперед, подстегивая огненной розгой. Он стал похож на черную тень, на обгорелый труп, в котором пылают душа и глаза… Он бежал в пустыне, не замечая уже ни скал, ни деревьев…

Наконец он встретил людей…

В этот день он спускался по широкому горному склону, кое-где поросшему низким ельником. Тут и там лежали круглые валуны, столетия назад занесенные сюда ледником. Всей своей силой восходящее солнце не могло еще одолеть хрустальную безбрежность ночного холода. Встречавшиеся кое-где высокие ели бросали на низкую, покрытую еще молочной росою траву необычайно длинные тени. Краснеющие стебли горечавки, словно одинокие печальные цветы украшали дальние укромные уголки… Лес внизу был полон предрассветной мглы цвета можжевеловых зерен ранней осенью.

Высокая макушка бука, одиноко высившегося среди слей, казалось, спускалась из туч. Рафал, медленным шагом направлявшийся в лес, подошел к потоку, который струился у подножия горы. Он узнал его… Поваленное дерево и водопад… Остановившись на берегу, он смотрел, как быстрое течение несет меж камнями листья, сорванные ветром с вершины бука, как намывает из них рыжие гребли и широкие запруды и, замедляясь, кружит их в водовороте.