Стефан Жеромский - Пепел

Был уже белый день, когда Рафал пробудился от кошмарного сна. Долго лежал он без движения, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, не в силах поднять веки. В одно мгновение он вспомнил, что над ним стряслось… Но когда он окинул прошедшее умственным взором, то открыл глаза, чтобы посмотреть, где же он, с таким глубоким равнодушием, что нимало не опечалился бы, узнав, что он умер. Он увидел глубокую яму в скале, темную и уютную. Огромная каменная глыба выступала навесом над этим прекрасным и теплым пастушьим приютом. Под головой у Рафала лежала большая охапка собранного мха, укрыт он был просторным разбойничьим кафтаном. Светило солнце, и зеленые уступы скалы, плавно спускаясь вниз, ласково улыбались. Когда, подняв голову, он откинул коричневый кафтан, то увидел, что на нем надет какой-то потешный наряд – красные узкие штаны и расшитая безрукавка. Рядом с постелью лежал острый, изогнутый, как турецкий ятаган, нож с рукоятью тисового дерева, окованной медью. Тут же лежала придвинутая к нему тонким концом ясеневая палица с шарами на толстом конце, которой с размаха можно было убить лошадь. Рядом лежали две большие лепешки, овечий сыр и стояла пузатая безобразная бутылка, в которой было немного вина. Рафал почувствовал, что голова и тело у него забинтованы, и, ощупав их руками, понял, что голова у него обмыта и раны перевязаны чистыми тряпками.

Он попробовал встать, но как только пошевелился, впервые ощутил, что Гелены нет. Бремя страдания отягчило его, словно камень свалился, нависший над входом в пещеру. Рафал лежал без протеста, разбитый, раздавленный этим мучительным бременем. Долго это тянулось, так долго, как только могут выдержать чувства. Но по прошествии какого-то времени мука стала преображаться и утончаться. Она не желала больше оставаться жалким камнем, который давит лишь своей слепой и бессмысленной тяжестью. Она стала как бы человеком, презренным и хитрым. Две руки выросли из каменного ее тела: воспоминание и греза. Обняв ими голову страдальца, к которому вернулось сознание, она стала ровно и плавно качать ее, обращая его взор то к ушедшему счастью, то к будущности, утопавшей в тумане грез. Между обоими этими движениями она, как безжизненный маятник, из железного нутра, издавала сухой, тикающий звук, ужасный в холодной свой плавности, мягкий и размеренный: ее нет…

Рафал сначала лежал, по-прежнему напрягая все силы, чтобы преодолеть муку, но она была непреоборима. Неустанен и долог был ее труд, с незапамятных времен точно рассчитан, приспособлен к любому сопротивлению. Голос ее проникал в тайники души незаметно, как комариное жало, и действовал сокрушительно, как артиллерийский снаряд. Недобрый пришел час.

Несчастный вскочил со своего ложа и вышел из пещеры. Он находился в незнакомой местности, в окруженной лесами тихой долине. Испуганными глазами смотрел он на эти места. Он почувствовал, какая жестокая пытка для него созерцать эту чуждую картину. И вдруг его охватило отчаяние. Он повалился на землю, стал рвать на себе волосы, срывать повязки, раздирать в клочья одежду, кататься по камням… Стал кричать истошным голосом, чтобы только не слышать этого тихого тиканья, певучего шепота муки: ее нет… Голова его ударялась о камни, и кровь опять хлынула на светлые луговые цветочки, которым так хорошо было пить на солнце предполуденную росу.

Сильная боль в голове не только облегчила душу, заглушив страдания, но и заставила его опомниться и отрезветь. Затихли и греза и воспоминание… Он встал, обвязал голову тряпками, взял палицу, заткнул за пояс кож. Торопливо выпил он вино и съел испеченную на жару лепешку. Затем он пошел вперед – искать то место, куда упала Гелена. Он сам себе дивился, как не сделал этого раньше. Рафал шел широким шагом, разбрасывая по дороге осыпь ногами, ломая молодые пихты, топча горные травы. Был полдень, когда он вышел из долины. В конце ее он сразу увидел подножие утеса, на котором он провел последнюю ночь. Раздвигая руками ветви елей, он шел к этому утесу, уходившему вершиной в небо…

Он нагибался к земле, к цветам, еще омытым росою. Все они были свежие, сочные, счастливые… Окаменелым, ожесточившимся, полным разбойничьей отваги сердцем искал он на них следов крови, смотрел в них бесчувственными глазами. Он был чуток в эту минуту, как собака, и владел собою, как человек хладнокровный и мужественный. Однако там, где он думал найти следы, он ничего не обнаружил. Только тогда, когда он вдоль и поперек исходил все это место, то и дело удаляясь в сторону от подножия скалы, и остановился на берегу потока, сердце вдруг забилось у него в груди. В этом месте были оборваны ветви у ели, трава вся примята и многочисленные следы ног нарочно заметены свежей землей. Рафал поднял глаза и увидел то место: выдавшийся далеко вперед подоблачный зубец утеса.