Наоми Френкель - Смерть отца

– Ты что, собираешься пойти на праздник? – прокурорским тоном спросила ее свекровь. – Этих ханжеских приверженцев войн. На войне погиб отец Хейни. Если бы он остался жив, и Хейни был бы, по сей день, живым среди нас.

И каждый вечер бдительный взгляд старухи преследовал Тильду.

– Бери себе пару кофейных зерен и убирайся отсюда!

– дает Тильда постояльцу нагоняй, и возвращается к окну – смотреть на разукрашенный трактир. Суматоха там в разгаре. Бруно подметает тротуар перед входом. Горбун стоит в толпе, и разглагольствует вовсю, словно именно он является причиной празднества. Ганс Папир и долговязый Эгон стоят рядом с ним, как телохранители. Время от времени Ганс протягивает длинную руку в толпу, и щиплет девушку в удобное для щипка место. И когда она начинает визжать, складывает Ганс губы сердечком, как бы посылая поцелуй и произносит:

– Шмуколка – куколка!

На Эльзе черное платье в белую крапинку.

– Даже приличного платья для вечеринки нет у меня, – сердится Тильда у окна, глядя на Эльзу.

Резкий звук автомобильного клаксона рассекает переулок.

– В сторону! В сторону! – кричит горбун.

«Прокат одежды и маскарадных костюмов. Адольф Рейнке» – написано на борту автомобиля, остановившегося у трактира. Рабочие выскакивают из него, открывают дверцы, и толпа любопытных увеличивается.

– Иди, помоги им! – выскакивает из трактира Флора, широко распахивая двери, и вырывает метлу из рук Бруно.

Аккуратно подвешены в автомобиле мундиры кайзеровской армии. Красного цвета, они сверкают позолоченными позументами и шнурами, погонами и ремнями. В те давние славные дни эти мундиры украшали музыкантов кайзеровского военного оркестра, которых в народе называли «красными жуками».

На празднестве Кнорке музыканты будут облачены в мундиры «красных жуков» кайзера. Дети ликуют и пытаются прокрасться, чтобы коснуться хотя бы этой сверкающей роскоши! Ганс Папир стоит у автомобиля и отгоняет их своими длинными руками.

– Как красиво! – присоединяется Тильда к крикам всеобщего восхищения, когда Бруно и Флора несут, вместе с рабочими, мундиры из автомобиля в трактир. – Потрясающе!

Свекровь в это время развешивает белье во дворе. Мысль прокрадывается в душу Тильды. Она тайком проберется к еврею, который занимается прокатом платьев к свадьбам и вечеринкам, и возьмет напрокат для себя платье.

Госпожа Гольдшмит выходит из дома в праздничной одежде. «У них сегодня суббота, – вспомнила Тильда, – еврей не даст мне ничего». Надежда гаснет, гнев усиливается, а мундиры сверкают в свете дня. Она должна, она обязана, во что бы то ни стало, выйти на вечернее празднество, участвовать в танцах. Она перескакивает с одной мысли на другую. С первой звездой евреи открывают свои магазины. Она попросит горбуна пойти с ней к евреям, он знает, как найти с ними общий язык! А платье наденет у своей закадычной подруги, оставленной жены Пауле. А оттуда… оттуда она прокрадется на празднество. Эта старуха не будет властвовать командовать ею всю жизнь!

– Что там?

Мать Хейни входит в кухню с корзиной белья в руках. Маленький внук Макси держится за ее юбку и заливается слезами.

– Тихо! – повышает на него голос Тильда. Этот плакса не перестает визжать. – Закрой рот!

Бабка берет внука на руки и пытается его успокоить. Подходит к окну и видит, что флаг обернут вокруг древка. Тотчас спускает на землю внука со своих старых высохших рук и старается развернуть флаг.

– Ты что, не видела, что флаг запутался? – спрашивает она вдову сына.

– Нет, – отвечает она, с трудом скрывая ненависть за придушенным искусственной приязнью голосом.

Освободила свекровь красную ткань флага, и он вяло повис на древке, только черные ленты едва шевелятся. Автомобиль Адольфа Рейнке уже оставил переулок. В трактире Флоры закрылись двери, Флора и Бруно исчезли. Мелкие торговцы и торговки заполонили теперь тротуары и выкрикивают свои товары. Медленно движется по шоссе телега продавца цветов, и колеса ее стучат по камням от дома к дому. Женщины с баками и корзинами в руках торопятся, и окружают телегу угольщика. И странно – горбун среди них! В последнее время горбун окутан покровом какой-то тайны. Люди подолгу разговаривают с ним, и уходят в чем-то им обнадеженными. И сейчас он говорит нечто дельное, и домохозяйки слушают его.

– Тильда! – радостно восклицает оставленная Пауле жена. – Офицер полиции придет сегодня на празднество. Офицер высокого ранга.