Наоми Френкель - Смерть отца

– Но господин Шпац, мне кажется, тут ошибка.

На рисунке офицер полиции в мундире стоит около высокой худой дамы, туго обтянутой черным шелком.

– Господин Шпац, этот рисунок очень похож на предыдущий…

– Да извинит меня, господин адвокат, не носит ли он титул доктора?

– Да, да, носит, – нетерпеливо отвечает Александр.

– О, как же я не называл господина по его титулу? Извините меня, господин доктор, но тут нет никакой ошибки. На рисунке изображен офицер полиции в обществе Марго, ибо и она была на том большом празднестве в доме Леви. Тогда она еще считалась своей в нашей дружеской компании. В тот день она предпочла из всех этого офицера. Это не случайно, доктор…

– Почему это не случайно, господин Шпац?

– Уважаемый доктор, – вскакивает Шпац с места, теребит свои волосы и подтягивает брюки, – есть существа, чьи физиономии, это как быотсутствие физиономии. Как бы разные типы одного образа, и потому, уважаемый доктор, вы подумали, что здесь ошибка, когда я открыл перед вами эту страницу. Уважаемый доктор, Эмиль Рифке, Марго и новый ее друг там, в «муравейнике», это разные типы, у которых одно и то же лицо. Уважаемый доктор, господин адвокат, взгляните, пожалуйста, сюда. – Шпац листает свою тетрадь. Карие его глаза, увеличенные стеклами очков, загораются. Перед Александром открывается целый ряд мужчин. У всех у них прямые спины, все в сапогах и ремнях, у всех небольшие хитрые глазки, замышляющие козни.

– Вот они, уважаемый доктор, представители партий, – провозглашает Шпац из Нюрнберга. Когда Александр видом своим выражает некоторое сомнение, лицо Шпаца краснеет, и рыжие его волосы, кажется, встают дыбом. – Доктор! Не подозревайте меня в глупости, что я здесь ставлю в один ряд все идеологии, и все мировоззрения. Упаси меня Бог, уважаемый доктор! Тут, на листе рисовал мой карандаш «аппаратчиков», как называют их русские писатели. Аппаратчики, доктор, это тип. Один тип во всех партиях. Уважаемый доктор не улавливает, что это такое – аппаратчики. Объясняю: люди партийного аппарата. Что я могу сделать, доктор, если мой карандаш всегда говорит правду. Со мной происходит странная вещь, когда я начинаю рисовать. Разрешите вам объяснить, вы не торопитесь?

– Нет, нет, я распологаю временем.

– Отлично, уважаемый доктор. Извините меня, если я немного удлиню свои объяснения. Прихожу я на предвыборное собрание, и со сцены человек ораторствует, и высокие слова трогают твою душу своей правдивостью. В эти вдохновенные минуты я вижу, но не слышу. И снова я не Вольдемар Шпац из вольного города Нюрнберга со своими ощущениями. Я чувствую какие-то скрытые и исчезающие вещи, которые никогда не смогу ясно выразить в словах. Но рука моя знает, рука рисует, рука моя чувствует ясно то, что смутно ощутимо в моей душе. Рука всегда говорит правду. Господин доктор, временами я замираю в потрясении перед тем, что открывает моя рука. Что же касается аппаратчиков, людей партийных аппаратов…

Александр уже давно не смотрит на шеренгу мужчин. Он уже перевернул страницу и с большим вниманием рассматривает Марго и офицера полиции Рифке.

– Рисунки ваши превосходны, господин Шпац, превосходны, – говорит он.

– Ах, – вздыхает молодой человек, – только господин адвокат говорит это.

Александр продолжает листать блокнот. Перед ним веселящаяся молодежь. Душная атмосфера, не продохнуть, ноги, руки, головы со всех сторон.

– Это тоже типы, которые вы нашли?

Лицо юноши сильно краснеет, он поднимается, чтоб подтянуть брюки.

– Уважаемый доктор, разрешите объяснить вам еще одну единственную вещь. Ведь вас никто не торопит?

– Нет, – отвечает Александр мягким голосом.

– Все дни и все ночи я шатаюсь по столице и делаю зарисовки. Но не это ищет моя душа, – указывает Шпац на суматошный рисунок веселящейся молодежи. – Господину доктору, несомненно, знакомы голландские художники. Сидят чистые тихие женщины около столов, занимаются домашними делами, и их спокойные глаза следят за чистенькими симпатичными детьми. И свет в комнате несколько темен, и атмосфера тишины, порядка и безопасности окутывает все предметы и фигуры. Я люблю эти картины. И сколько не хожу и не ищу, хотя бы один единственный раз, такую картину в жизни, я ее не нахожу. Рискую и рисую лишь всякое безумие, суматоху, хаос. Только это мой карандаш заносит на бумагу. А эти, – Шпац кладет руку на рисунок, – мои друзья. Я их зарисовал там, где мы постоянно встречаемся.

– И где это ваше постоянное место встречи, господин Шпац?